Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

О, этих старых кусков дерьма я хочу сжечь заживо.

— Уран каждым испытанием хотел довести тебя до смерти. Хотел, чтобы ты, по сути, покончил с собой. Чтобы сохранить свои руки чистыми. Если кто-то так сильно жаждет твоей смерти, твой долг — бороться вдвое усерднее, чтобы остаться в живых. Оставайся. Живым. Арес, — он чеканит каждое слово.

Наши взгляды встречаются, и я снова ловлю себя на том, что киваю. — Я останусь живым. Я постараюсь.

Тимос еще какое-то время смотрит на меня, но затем снова переключает внимание на телефон. Этого жеста достаточно, чтобы в моей голове распахнулся мой личный ящик с паранойями.

Что они скажут? Зевс будет беспощаден, как обычно. Как отреагирует Тейя? Будет бояться, что я и её попытаюсь убить? Гера одарит меня одним из своих нежных, утешительных объятий или будет держаться подальше? А Хелл? Я сказал ей, что я слишком эгоистичен, чтобы отталкивать её и исключать из своей жизни, но теперь она сама может решить бежать без оглядки от этой семьи. Нет, от меня.

— Сейчас я вызову эвакуатор и скорую. Пусть они тебя осмотрят и сами решат, нужно ли везти тебя в больницу. Если всё будет в норме, поедешь ко мне, в мою квартиру рядом с Йелем. Сможешь оставаться там сколько захочешь, при условии, что не будешь слишком уж выносить мне мозг. Может, я прошу слишком многого, но попытка не пытка.

— Ты серьезно? — спрашиваю я хриплым шепотом.

— Да. Но успокойся и дыши, пожалуйста. Не думаю, что вынесу сегодня еще какие-то проблемы.

Тимос поднимается на ноги и подносит телефон к уху; в ожидании ответа он начинает прохаживаться вокруг машины, изучая повреждения. Время от времени я слышу, как он бормочет проклятия вперемешку с оскорблениями в мой адрес. Весьма оригинальными, должен заметить.

Я прислоняюсь затылком к машине и закрываю глаза.

Ты должен сказать ему про Афродиту и ребенка. Он не знает. И кто знает, знала ли она сама. Ты должен сказать. Он делает тебе одолжение. Ты разбил его тачку. Ты чуть не убил его в лобовом столкновении. Ты обязан сказать. Быть честным — это правильно. Чем дольше тянешь, тем хуже будет.

Дерьмо. Ненавижу, когда рациональный голосок оказывается прав, потому что он заставляет меня делать вещи, которых я не хочу, какими бы правильными они ни были.

Я не могу войти в его дом и лгать ему.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Уран хотел доказать мне, что в ящике Пандоры полно секретов о семье, о существовании которых мы и не подозреваем. Без этого конкретного секрета об Афродите я бы с удовольствием обошелся.

Очередная игра: скрою я это от семьи или признаюсь. У каждого варианта свои риски.

Я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы вытащить сложенный документ из кармана, когда шорох слева заставляет меня насторожиться.

Каждая мышца моего тела каменеет, пока я всматриваюсь в темноту в поисках потенциальной угрозы.

Тимос у меня за спиной ходит взад-вперед, объясняя диспетчеру детали аварии.

Трава в кустах шевелится. Из листвы высовывается черная лапка и тут же исчезает.

Что за чертовщина…

Я барабаню пальцами по земле и издаю тихие звуки, пытаясь выманить любое животное, что там прячется. Спустя несколько секунд, за которые я успеваю почувствовать себя полным дебилом, на сцене появляется черный пушистый комок.

Это абсолютно черный котенок с маленькими острыми ушками. Не думаю, что ему больше месяца. Под защитой темноты он выжидает, гадая, можно ли мне доверять.

Я приближаюсь выверенным жестом и, когда вижу его ближе, едва не взрываюсь смехом. Прикрываю рот рукой, чтобы подавить смех и не напугать его.

У этого котенка открыт только один глаз. Единственная желтая ирида с узким, как лезвие, зрачком. Другой же закрыт, а во внутреннем углу виднеется белая корочка. Несмотря на это, его мордочка — самое милое, что я видел в своей жизни.

— Эй, приятель, — приветствую я его. Указываю на свой глаз. — Ты об этом не знаешь, но я тебя прекрасно понимаю.

Кот замирает. Он слегка дрожит — не знаю, от холода или от какой-то болезни. Должно быть, бродячий, но где его семья? Потерялся? Погибла? Или какой-то человек бросил его на этой дороге и дал деру?

Я протягиваю руку и шевелю пальцами, медленно. Кот отступает, изучая её так, будто это опасное оружие, но через мгновение делает два нетвердых шага в мою сторону.

Я жду, не настаивая, и, когда он оказывается рядом, он начинает обнюхивать кончики моих пальцев. Его влажный носик касается моих подушечек, вызывая приятное ощущение.

— Эй, киса, — бормочу я и осмеливаюсь осторожно погладить его по голове. — Что же с тобой случилось такого скверного? Твой дедушка-кот тоже отправил твою мать на гильотину?

Кот бросает на меня взгляд, полный осуждения, словно называя меня дураком.

Его единственный здоровый глаз блестит, а шерсть грязная и редкая. Он кажется истощенным, если не больным. Честно говоря, сомневаюсь, что он доживет до завтра.

Сердце сжимается при мысли, что это невинное существо может умереть здесь, в одиночестве, на обочине дороги.

Инстинктивно я чувствую непреодолимое желание забрать его с собой. И пусть в общежитиях нельзя держать животных, кто я такой, чтобы соблюдать правила и оставлять его одного?

Затем краем глаза я замечаю приближающуюся фигуру Тимоса, и решение находится само собой. Я могу оставить его у него в квартире.

Он ни за что не согласится, но его одобрение мне не требуется, насколько я понимаю.

Котенок ложится рядом с моей ногой, и я гадаю: как он может уже настолько мне доверять, что позволяет гладить свое костлявое и дрожащее тельце? Должно быть, он так устал от одиночества, что на этом этапе своей короткой жизни готов искать любовь и тепло у любого встречного.

Он просит о помощи.

Прерывая контакт, я снимаю кожаную куртку и использую её как одеяло, укутывая его посередине. Малыш отвечает мурлыканьем. Я прижимаюсь ухом к его тельцу и закрываю глаза, тихо улыбаясь звуку мурчания.

— Будут здесь через двадцать минут, — объявляет Тимос, который наблюдает за этой интимной сценой между мной и котом так, будто это самая абсурдная вещь в мире. — Подружились?

— Мы должны взять его с собой. Он не может остаться здесь один.

— Полагаю, ты хочешь впихнуть его мне, в мою квартиру.

— Именно.

— Можешь об этом забыть, сопляк.

— Решать не тебе.

— Это мой дом, так что я бы сказал, что мне.

— Мы возьмем его к тебе.

Тимос вздыхает и, уперев руки в бока, задирает голову к темному беззвездному небу.

— Боже, дай мне терпения, потому что если ты дашь мне сил, я отправлю его прямо к тебе в объятия, и я уверен, что тебе этот лишний геморрой тоже не сдался.

Я подавляю смешок.

Затем вспоминаю о листке в кармане.

Я должен сказать ему. Он должен знать. И сейчас даже нежность этого найденыша-сироты не может унять сковавший меня ужас.

Сердце колотится как бешеное, когда я вытаскиваю бумагу из джинсов и протягиваю ему, замирая с вытянутой рукой. Тимос смотрит на неё, выгнув бровь, и забирает. Вертит в руках, всё больше недоумевая, не открывая.

— Это то, что тебе дал Уран перед уходом, верно?

— Да. Мне жаль.

Одних моих слов достаточно, чтобы он одеревенел.

Его огромные мозолистые ладони начинают дрожать в приступе такого нервяка, какого я у него никогда не видел. Даже когда мы шли на лобовое, он не был так взвинчен.

Я не готов видеть его реакцию, но и глаз отвести от его лица не могу.

По мере того как он читает, его грудь вздымается. Я чувствую тот самый миг, когда он перестает дышать, замирает и выдыхает, только когда заканчивает. Не говоря ни слова, он складывает листок и возвращает мне.

— Ти…

Он поворачивается ко мне спиной и идет в ту сторону, откуда мы пришли. Шагает по обочине быстрым шагом, будто за ним кто-то гонится. Уходит на несколько метров, пока не превращается в неразличимый силуэт в темноте.

В тишине ночи покой прорезает крик.

Мужской крик, хриплый и полный боли. Звук тянется бесконечно долго; это настолько невыносимо, что мне хочется заткнуть уши, лишь бы больше этого не слышать. Кот тоже с трудом поднимает голову, а затем снова забивается в комок.