Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

— Прости, — прошептала она. — Мне так жаль, Мидас.

На одно сердцебиение ей показалось, что он, возможно, остановит её, но он лишь снова зарычал, и из его пасти сочился оранжевый свет. Её слёзы свободно текли, пока она безжизненно шла обратно в свою деревню.

Она плакала так громко, что не заметила движения в лесу вокруг. Не заметила шёпота.

Где-то глубоко в лесу, у озера, где они встретились, Мидас опустил голову, дрожа от ярости и горя.

Её запах всё ещё цеплялся за его ноздри, сладкий, знакомый, но под всем этим…

Яд. Предательство.

Мидас не был дураком. Он учуял мазь задолго до того, как увидел козу. Он знал, что люди послали её убить его, но он был слишком стар, слишком силён, чтобы такой слабый яд сделал больше, чем заставил его болезненно пускать слюну. Он собирался убить козу и оставить её тушу далеко от озера, чтобы та не отравила воду, которую пила Элоуэн.

Но когда девушка вышла, и он учуял тот же яд на ней, он никогда ещё не чувствовал себя таким разрушенным, как в тот миг. Он доверял ей. Он… заботился о ней. Как она могла сделать такое?

Мидас остался у озера, меряя землю кругами. Половина его разума хотела выжечь её деревню за вероломство, избавиться от них всех.

Но он слышал её плач, когда она возвращалась домой. Это был не плач обмана, он был настоящим, из самой глубины груди, словно она и правда потеряла что-то, когда он прогнал её. Это болезненно скрутило что-то внутри него.

Затем, спустя какое-то время, он услышал нечто вдали.

Дракон резко поднял голову, золотые глаза сузились в сторону востока. В сторону её деревни. Воздух слабо дрожал, донося до его ушей едва уловимые вибрации: крики, приглушённые вопли, а затем⁠…

Треск.

Это был не гром. Не молния. Не естественный звук, который он когда-либо слышал. Он услышал его снова. Снова. И снова.

Сердце Мидаса сбилось. Его когти вонзились в почву, сгибаясь, пока земля под ними не раскололась. Он напряг чувства, заставляя тело замереть, слушать.

Затем он услышал крик, высокий, надрывный и человеческий.

— Элоуэн!

ГЛАВА 18

Она увидела факелы прежде, чем добралась до ворот.

И мужчин, державших их.

Двое стражников стояли прямо за деревенской стеной, лица бледные в свете огня, мечи обнажены. Рядом с ними стоял мужчина, кричавший о драконах, и, что было ещё больнее, её отец.

Кровь у неё застыла в жилах.

Стражники начали лаять на неё:

— По приказу Совета ты должна быть схвачена и доставлена для наказания.

Она не побежала, не стала умолять. Ей следовало знать, что кто-нибудь заметит, как она ускользнула, но она не ожидала, что собственный отец сдаст её, как бы он ни угрожал этим прежде.

Элоуэн медленно опустила руки по бокам и один раз кивнула. Её запястья связали грубой верёвкой и провели через ворота в центр города.

Вся деревня собралась под холодным небом, грозовые тучи тяжело и быстро надвигались. Ливень был громким, но не громче Совета, который во всеуслышание объявил её предательницей.

Они не попросили её объясниться и не предложили суда. Их маски, вырезанные из кости, вспыхивали в свете молний над головами.

— Двадцать ударов плетью. Не меньше. Мы должны очистить её кровь от измены!

Столб для наказаний возвышался в центре площади, деревянная балка, пропитанная кровью, временем и болью. Ноги Элоуэн дрожали, пока её привязывали к столбу, и она заскулила, когда её заставили опуститься на колени. Девушка заплакала, когда ей разрезали платье на спине, не из-за своей наготы, а потому что знала: боль придёт следом.

Ветер и дождь кусали её обнажённую кожу, пока буря выла своим собственным суровым приговором.

Плеть рассекла тишину, полоснув по её спине, словно огонь. Она закричала, но второй удар был хуже. К третьему она едва могла дышать. К четвёртому уже молила о милости. О милости, которую, как знала, никто ей не даст.

Они не остановились. К десятому она едва была в сознании, бредила от боли и плакала, потому что всё было только наполовину закончено. Она начала думать, доживёт ли вообще до конца. Голос охрип, дыхание вырывалось рваными, неровными всхлипами. То, что осталось от её платья, отяжелело от крови и дождя.

Она почувствовала, как мир стих, и Элоуэн подумала, что наконец умерла. Она подняла глаза, когда над головой расколола небо молния, на одно лишь мгновение окрашивая мир вспышкой белого.

И в этой вспышке она увидела тень. Огромную, неподвижную, сидящую на каменной стене её деревни. Ещё один разряд снова осветил мир, и силуэт стал яснее.

— Мидас… — прохрипела Элоуэн, её голос был ничем против ветра, дождя и грома.

Он шагнул ближе, спускаясь со стены, словно бог из легенд, дождь стекал с него волнами. Его золотые глаза горели сквозь ливень, а дыхание становилось оранжевым на фоне холода и тьмы.

Он не ревел, не бежал, он шёл намеренно, безмолвно к ней, и каждый шаг сотрясал сами камни под её коленями. Он остановился перед ней, его глаза скользнули по её маленькой, сломанной, окровавленной фигуре. Он увидел, как она привязана к столбу, а затем его взгляд упал на мужчину в маске из драконьей кости, державшего плеть.

И Мидас оскалился. Это был не рёв, а нечто темнее, ниже. Куда страшнее всего, что она когда-либо слышала. Это было не предупреждение, это было суровее.

Он рванулся вперёд, и его зубы перекусили мужчину с плетью пополам. Он не стал есть тело, оставил обе части там, на площади, чтобы остальные видели. Затем поднял острые когти и чисто рассёк верёвки, привязывавшие Элоуэн к столбу.

Она рухнула вперёд, и дракон мягко поймал её. Он обвил её когтями с нежностью, которой прежде не проявлял ни к чему. Поднял и унёс прочь из жестокой деревни в бурю.

Она говорила правду.

Хотя от неё пахло ядом, она пришла предупредить его. Рискнула всем ради него.

А он рычал на неё. Прогнал. Назвал лгуньей. Усомнился в ней, усомнился во всём, что они построили вместе в безмятежности того леса.

Её тело безвольно висело в его когтях, дыхание было неглубоким, пока он нёс её в горы, в самые глубины своей пещеры, где мог укрыть от жестокой деревни, которая истекла бы её кровью за её доброту.

Он никогда себе не простит, что заставил её истекать кровью. С тем же успехом он мог сам держать плеть.

Мидас осторожно опустил Элоуэн на груду монет, потому что ничего мягче для неё у него не было. Её спина была руинами плоти — длинные красные рубцы кровоточили из разорванной кожи.

Мидас не знал, что делать. Она лежала там сломленная из-за него, хрипя от боли. Он опустил огромную голову рядом с её спиной, и даже его дыхание, скользнувшее по её обнажённой спине, заставило её резко вздрогнуть.

В его груди поднялся звук. Звук горя, дикого и ужасного. Нерешительно его язык выскользнул наружу, и он начал вылизывать раны. Он был мягок и осторожен, как лев, вылизывающий своих детёнышей. Это был инстинкт. Это было извинение. Это было обещание, что он больше никогда в ней не усомнится.

Девушка всхлипнула. Мидас замер. Он смотрел, как её мягкие, тонкие пальцы дёрнулись, и подвинулся, чтобы встретиться с её глазами, полуприкрытыми и полными слёз.

— Мидас, — тихо заплакала она.

Он мягко прижался мордой к её пальцам. Издал тихий звук извинения, и её рот дрогнул в безрадостной улыбке.

— Спасибо.

Затем она снова провалилась в сон.

А Мидас, древний, могучий и свирепый, свернулся вокруг неё крепостью из чешуи и огня. Он снова подумал о той деревне, и тело напряглось от ярости. Если бы Элоуэн не была в таком состоянии, он остался бы и сровнял поселение с землёй.

Они привязали к столбу те самые нежные руки, что зашивали их раны и исцеляли болезни, и били, пока её кровь не собралась лужей на камнях.