Моё настроение официально ниже плинтуса. Не из-за Хелл — она идеальна, великолепна, — а потому что её вопрос напомнил мне: через два дня всё может измениться, и я к этому не готов.
Впервые в жизни мне подарили счастье. И мне кажется, я даже не успел пожать ему руку, как оно уже ускользнуло.
Я с силой трясу головой и скидываю штаны вместе с боксерами, оставаясь голым.
Начинаю покачивать головой в такт музыке; песня постепенно заполняет сознание, пытаясь заглушить гул моих тревог.
— Арес… — снова пробует Хелл.
Я поворачиваю в её сторону голову только для того, чтобы взять её за руку и поцеловать тыльную сторону ладони. Выдавливаю слабую улыбку, подмигиваю — надеюсь, она поймет, что сейчас не время об этом говорить.
Захожу в душевую кабину, не закрывая дверцы, и стою в стороне от струй горячей воды.
Всё в порядке.
Когда я вижу силуэт Хелл, проходящей мимо стекол к своему обычному месту, где она всегда меня ждет, я протягиваю руку наружу и хватаю её за запястье.
— Куда ты? Иди сюда, ко мне, — говорю я.
Она слегка округляет глаза.
Ей хочется спросить, что изменилось со вчерашнего дня, но я и сам не знаю. Раньше мне казалось, что душ слишком тесен для двоих, и мне нужно было пространство.
Сегодня же он кажется слишком огромным, чтобы стоять здесь одному.
Сегодня я чувствую, что сделал еще один маленький шаг вперед.
Глава 59
АНТИГЕРОЙ
Чтобы искупить свою вину и преступления, совершенные против семьи, Геракл совершает двенадцать подвигов — этапы его пути к искуплению.
Арес
Едва пробило шесть утра, когда такси остановилось. На Хелл огромная худи с накинутым на голову капюшоном и пара выцветших джинсов. Она зевает, смотрит в окно и хмурится.
Я протягиваю водителю пятидесятидолларовую купюру и жестом показываю оставить сдачу себе.
От Йеля до пляжа Брэдли-Пойнт всего двадцать минут езды; я снова пытался спросить Тимоса, починили ли ту машину, которую я разгромил, и не одолжит ли он мне её.
Он заблокировал мой номер. Слишком уж обидчивый мужик.
Я подбираю бумажный пакет, в котором был наш завтрак, чтобы выбросить его вместе с обертками и стаканчиками из-под кофе. Сегодня никаких просроченных пончиков, в отличие от вчерашнего дня.
Хелл собирается открыть дверцу, но я останавливаю её, цокнув языком. — Нет. Подожди.
Я выскакиваю из машины как можно быстрее, но когда оказываюсь перед багажником, мои ноги заплетаются одна за другую, и я спотыкаюсь, приземляясь ладонями прямо на асфальт.
Дерьмо.
Надеюсь, Хелл не видела этого в зеркало.
Я быстро вскакиваю и, немного запыхавшись, подбегаю к её стороне, чтобы открыть дверь. Она выходит, вполголоса благодаря меня, и прячет улыбку, которая не оставляет места для сомнений.
— Ты что-то видела? — спрашиваю я с притворной непринужденностью.
— А что я должна была увидеть, кроме того, как ты целуешь асфальт?
Грандиозно.
— Ничего.
Я переплетаю свои пальцы с её пальцами — она всё еще посмеивается в кулак — и легонько тяну за собой к пляжу.
Небо серое, несмотря на приближающееся лето, и абсолютно чистое. Прохладный воздух хлещет по лицу и ерошит волосы; в душе я молюсь, чтобы Хелл не замерзла, потому что у меня правда нет сил отдавать ей свою куртку.
Мы идем вперед, пока не доходим до длинного деревянного настила, служащего молом. Водная гладь плоская и темная, кажется, грязная; запах соли щекочет ноздри.
Мне приходится чередовать вдохи носом и вдохи ртом.
Терпеть не могу этот смрад. Терпеть не могу в этом месте абсолютно всё. Кроме человека, который идет рядом со мной, подстраиваясь под мой шаг.
— Почему мы здесь, Арес?
В её голосе слышны явные нотки тревоги. И как её винить? У меня в любой момент может случится паническая атака колоссальных масштабов. Я — бомба с часовым механизмом.
— Потому что…
Я вздыхаю, и какое-то время нас сопровождает только стук подошв по деревянным доскам мола.
— Потому что я так и не преодолел страх перед водой, эту ненависть к морю. И пока этого не случится, я могу лишь пытаться связать эти места с какими-то счастливыми воспоминаниями.
Она не отвечает, но крепче сжимает мою руку.
— Во время шестого подвига я кое-что понял, Хелл. У меня никогда не было возможности рассказать тебе о своем детстве и том инциденте в море. Ты узнала о том, почему я отказываюсь плавать, очень… сложным… путем. И это несправедливо.
— Я всегда хотела спросить тебя об этом, но не могла. Не хотела быть навязчивой.
Я улыбаюсь. Конечно нет, Гений, ты идеальна.
Дойдя до конца мола, мы садимся, свесив ноги. Наши руки всё еще переплетены, и я кладу их обе себе на колени.
Хелл придвигается еще ближе и кладет голову мне на плечо. — Что бы ты ни хотел мне сказать, я слушаю.
Я делаю глубокий вдох. Или, может быть, два. А лучше три. Четыре? Пять. Определенно, шесть.
Я вдыхаю и выдыхаю в течение времени, которое кажется вечностью, прежде чем обрести голос.
— Я помню море и запах соли. Свою руку, зажатую в руке матери, когда мы гуляли по берегу. Я был счастлив. Счастлив, потому что это был первый раз, когда мать вывела меня куда-то и была со мной. Это было первое настоящее «детское» дело, которое она мне позволила. Помню только, что она молчала. У неё было каменное выражение лица, она не смотрела на меня. Но какое это имело значение, когда у меня была возможность насладиться морем? Я даже не знал, как оно выглядит. Не знал, каков песок на ощупь между пальцами. Я был по-настоящему счастлив. Надеялся, что это знак — мать выздоравливает, начинает меня любить.
Воспоминания о том дне врезаны в мою память. Но они не столько визуальные, сколько связаны с обонянием и слухом. Я помню запахи и звуки лучше всего остального, но с такой силой, что они кажутся яростнее любых картинок.
— Она предложила искупаться. Я не отказался. Мы заходили всё глубже, преодолевая сопротивление воды, пока она почти не коснулась моей шеи. А потом… Помню шум взбаламученной воды. Глухой удар. Брызги соли на лице. Крики матери. Мои собственные. Помню ощущение, что не могу дышать. Помню её оскорбления. Помню, как она подстрекала меня не бороться, чтобы всё поскорее закончилось. Вода. Соль. Соленый вкус во рту. Легкие в огне. Широко распахнутые глаза. Сердце, которое отказывает. Голова, готовая взорваться. Отчаяние. И… звук сирены. Пустота. Стерильный свет больничной палаты. Незнакомые, расплывчатые лица. Белые пятна. Писк аппаратуры. Кислородная маска, из-за которой мое дыхание стало шумным. Вот и всё. — У меня вырывается горький смешок.
Оказывается, это я начал.
Это я пытался убить её, чтобы освободиться. А она защищалась от меня.
Я дал ей финальное доказательство того, что она была права, не любя меня, не желая моего появления. Я доказал, что я — проклятая душа, пришедшая на Землю, чтобы заставлять её страдать.
Может быть, в глубине души, я это заслужил.
Я рассказываю ей и о том, что было «до».
О заброшенности, нищете, проблемах с наркотиками, о цифрах, которые я записывал в тетрадь, когда у неё был «откат» и я не смел даже дышать рядом. Рассказываю об одиночестве, голоде, грязной и поношенной одежде, об учителях, которые смотрели на меня с жалостью, и о том, что правосудия для нас никогда не существовало.
На самом деле мне стыдно. Стыдно рассказывать другим об условиях, в которых я жил. И всё же, это единственный способ изгнать эту боль.
— Тебе было всего одиннадцать лет, Арес. Ты не знал ничего, кроме боли и упадка. Никто не ставит тебе это в вину, кроме твоего деда, который просто хочет выставить тебя монстром, которого нужно бояться.
Монстр.
Я задерживаю дыхание.
