Между жизнью и смертью (ЛП) - Кот Жаклин

Смотрю на Эзру в поисках ответа, но ее пустой взгляд устремлен куда-то мимо меня. Я облизываю губы, вопросительно поднимая бровь.

— Лошадь?

— Да, Маленькая Богиня, лошадь, — в уголках его губ промелькнула озорная улыбка. — Если только ты не хочешь поехать со мной?

Наблюдаю за кобылой паломино⁹, она щипает широколистный чертополох, еще молодой и сочный. Это невероятная удача для нее в тесном, грязном загоне. Многолетний навоз и гниющее сено нагромождены так высоко, что удивительно, почему она не перешагивает через оставшуюся небольшую изгородь. Но она этого не делает — слишком увлечена поиском хоть какой-то травинки среди куч конского навоза и роящихся черных мух.

Я мало что знаю о лошадях, так как ездила на них всего несколько раз, но, судя по ее впалым бокам и усталым глазам, она уже давно не покидала пределов своего загона и не ела как следует.

— Хорошая родословная. Ростом около шестнадцати ладоней, высоковата для своей породы, — говорит торговец лошадьми — невысокий мужчина с редкой седой бородой, которую он часто поглаживает. Он дважды хлопает ее по заду, поднимая в воздух облако пыли.

Кобыла машет хвостом, отмахиваясь от него, словно это очередная назойливая муха.

— Что думаешь? — спрашивает Вон, облокотившись татуированной рукой о деревянный столб, краска на котором облупилась со временем.

Пожимаю плечами.

— Не знаю. Думаешь, она выдержит поездку?

Седая Борода вмешивается:

— Не позволяйте ее возрасту обмануть вас, она выдержит еще много миль.

Он не понял, о чем я спрашиваю. Речь не о возрасте — скорее о ее изможденном, истощенном состоянии. С трудом могу представить, как она доберется до другого конца города, не говоря уже о трехдневной поездке, которая нам предстоит до города Беламур.

Но это единственная лошадь, которую можно купить и глядя на то, как она ищет еще хоть одну травинку, меня переполняет сострадание. Ни одно живое существо не заслуживает того, чтобы его держали в таком тесном, замкнутом пространстве.

— Мы возьмем ее. У нее… — не договариваю предложение из-за черной мухи жадно впившейся в мою руку. Шлепаю по ней и проклинаю маленькую тварь, когда она улетает. — У нее есть имя? — заканчиваю я.

Седая Борода кивает, снова поглаживая свою жесткую бороду.

— Да, миледи. Полное имя — Молниеносный Ветер, но я зову ее Молния.

Имя ей не подходит. Молния подразумевает скорость, а в ней не было ничего такого. Она даже жует медленно, как патока, которую льют в самый холодный январский день. Мысленно пожимаю плечами, мои руки слишком заняты отмахиваясь от полчища черных мух, жужжащих вокруг меня. Хочется поскорее убраться отсюда, киваю на Седую Бороду, обращаясь к Вону.

— Хорошо, заплати ему.

— Такая властная, — бормочет Вон с усмешкой, совершенно не обращая внимания на мух.

Он бросает Седой Бороде небольшой тканевый мешочек. Монеты звенят внутри, приземлившись у торговца в руке.

— Нам еще нужно седло.

Он быстро вытряхивает содержимое мешочка в свою мозолистую, почерневшую от земли ладонь и потрясывает монеты, взвешивая их. Одаривая нас широкой беззубой улыбкой, Седая Борода заходит в свою лавку, массивная дверь протестующе скрипит, закрываясь за ним. Вскоре он возвращается с потертым коричневым седлом.

Позже, уже сижу верхом на Молнии, обхватив руками луку седла¹⁰. Вон ведет лошадь за поводья по грязным, залитыми слякотью улицам Норвуда. Люди смотрят, как мы проходим мимо, а некоторые женщины даже замирают, чтобы поглазеть на Вона. Я их не виню — на него и правда стоит посмотреть. Неудивительно, что мужья быстро тянут своих жен за собой, один даже закрыл жене глаза, сказав: «Не смотри, женщина», как будто Вон был королем греха, посланным сюда, чтобы развратить ее душу своей первобытной мужественностью.

И эти проклятые кожаные штаны всё только усугубляют.

Несмотря на постоянные взгляды и откровенное разглядывание, Вон, кажется, ничего не замечает или не обращает на это внимания.

Пока мы пробираемся через старую часть города, я рассматриваю бедные, обветшалые дома. От потрескавшихся, покрытых мхом фундаментов и покосившихся деревянных стен до провисших крыш, с остатками глиняной черепицы — всё здесь выглядит изношенным, старым и уставшим. Заброшенным. Как и бедная лошадь, на которой я еду. Эта мысль подталкивает мою руку погладить ее шею пару раз.

Впереди, слева от меня, распахивается дверь, и оттуда доносится плач младенца. Выбегает раскрасневшаяся женщина с тяжелым, судя по всему, ночным горшком. С раздражением выплескивает его содержимое на улицу, и спешит обратно в дом. Как только дверь за ней захлопывается, плач ребенка стихает.

И тут меня словно ударило. Запах.

Кривлюсь, плотно сжимаю губы и борюсь с желанием бунтующего желудка выйти наружу. Казалось бы, после стольких лет жизни с Эзрой я должна была привыкнуть к таким зловонным запахам, но нет.

— В Норвуде старая канализационная система, — небрежно говорит Вон, словно не чувствует этот запах гнилых, протухших яиц.

— Я заметила.

И почувствовала. Зажимаю нос.

Старая система основывалась на ручном труде для утилизации нечистот и получения пресной воды — это означает, что нужно вручную опорожнять ночные горшки и приносить воду из ближайшего колодца.

Новую систему изобрел человек по имени Гораций Крит. Он использовал подземные глиняные трубы для подачи свежей воды и отвода сточных вод — разумеется, по разным трубам. Изначально Проклятые использовали свои силы для создания давления и нагрева системы, но после того, как правящая монархия объявила им войну, система стала зависеть от сильных дождей для создания давления и обычного огня для нагрева воды. Это считается серьезным шагом назад, поскольку система больше не работает так эффективно, как когда за ней присматривали Проклятые.

Когда стало известно, что Крит один из Проклятых, его схватили, подвергли пыткам и Очищению, даже не смотря на то, что он подарил Эденвейлу водопровод.

Своими познаниями о Крите, я обязана Калебу. И поскольку Калеб начинающий изобретатель, он, естественно, восхищается Критом — изучил всё, что можно об этом человеке.

— Я не знала, что старую систему еще используют в городах. Думала, только некоторые деревни и небольшие города еще не перешли на новую.

В Меристоуне водопровод появился много лет назад — задолго до моего рождения.

— Старой системой еще пользуются во многих городах, просто одни скрывают это лучше чем другие, — отвечает он.

Его высокие кожаные сапоги стучат по остаткам мостовой, разбитой копытами лошадей и колесами повозок.

— Почему они не переходят на новую систему? — спрашиваю, вцепившись в седло, покачивания лошади еще немного непривычны.

— Такая система требует денег, а у людей здесь их нет. Большинство жителей Норвуда живут в нищете, — отвечает он, его волосы цвета воронова крыла кажутся почти темно-синими в лучах оранжевого солнца.

— С чем это связано? — спрашиваю я, осмелившись вдохнуть. Неприятный запах понемногу рассеивается.

— Здесь в основном жили Проклятые, и это было одно из первых мест, где Корона начала Очищение. Иногда гибли целые семьи, то ли от Очищения, то ли от потери кормильца. Последствия этих потерь, отсутствие родителей, и привело к тому, что ты видишь сейчас.

— Это ужасно, — осматриваю обветшалые останки города, обдумывая его слова. — Кажется, ты много знаешь о Норвуде. Ты здесь вырос?

Он наклоняет голову набок, и этого достаточно, чтобы я заметила легкий изгиб его похотливых губ.

— Нет, котенок, не здесь. Я вырос очень далеко отсюда.

— У этого «очень далекого отсюда» есть название?

— Есть, — задумчиво произносит он. Но это единственное, что он говорит.

Мы возвращаемся домой уже ближе к вечеру, и приготовления к нашему отъезду идут полным ходом.

Глава 11

Перед самым рассветом, пока Норвуд еще спит, а мерцающие звезды усеивают черное небо, мы всемером стоит на улице, готовые к отъезду.