Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Слава богу. Он такой занудный. То есть, я искренне рад, что он выходит из состояния овоща, но в целом приятно, что пока его тут нет.

Прошло две недели с тех пор, как Хейвен вышла из лабиринта. У неё до сих пор повязка на правой стороне лица, и я изо всех сил стараюсь её игнорировать и делать вид, что ничего нет. Видимо, она мне и правда дорога, раз я ни разу не пошутил про её шрам. Правда в том, что новость о том, что у неё останется такой же шрамина, как у Хайдеса, разбила мне сердце. Даже представить не могу, что творится в голове у него. Вина — это для начала. Хотя, по факту, он ни при чём. Единственный, на кого я бы всё скинул, — Крио. Это ради него Хейвен полезла в эту идиотскую игру с лабиринтом, из-за долгов отца, который попытался её убить и в итоге только изуродовал на всю жизнь.

— Лицо? — продолжает Гиперион.

Хейвен переносит вес с ноги на ногу:

— Завтра днём пойду в больницу на осмотр. След останется; врачи говорят, пластическая операция сделает его почти незаметным.

— И ты хочешь её делать? Это безопасно? — встревает Тейя.

Хейвен мечется взглядом между моей матерью и моим отцом так часто, что и жалко её становится, и немного глупенькой кажется. Мне не верится, что она вообще привыкла к тому, что двое взрослых интересуются её здоровьем и здоровьем Ньюта.

— Не думаю, что решусь, — бормочет она.

— Ты издеваешься, Коэн? — срывается у меня, прежде чем я успеваю себя заткнуть.

Она пожимает плечами:

— Я всегда говорила Хайдесу не стесняться своего шрама. Какой же я буду лицемеркой, если теперь буду всеми силами пытаться скрыть свой? Я не стыжусь его.

Логично. И всё равно это звучит как огромная глупость. Я уверен, Хайдес первым сказал бы ей сделать эту долбаную операцию.

Гиперион кивает и отпускает её запястье:

— Дай знать, если вам с Ньютом что-то понадобится. Страховка больницы уже оплачена.

— Спасибо.

Хейвен дарит тёплую улыбку и моему отцу, и моей матери, а потом исчезает, и я слышу, как закрывается дверь спальни.

Точно. Теперь мы ещё богаче, чем были. Или, по идее, должны быть. Уран и Гея были готовы оставить Олимп Тейе, Гипериону и Рее. Не знаю, в силе ли ещё это предложение после маленького костра, который я развёл на пляже. Пока что прошло две недели, и наши банковские счета всё ещё живы.

Гиперион смотрит на часы на запястье и отлипает от стены:

— Ладно, мы с Тейей пойдём. Больше особо говорить не о чем, как Гера уже отметила.

Тейя поднимается и, пользуясь случаем, ещё раз треплет мне волосы. Потом подходит и целует в лоб и Поси, и Геру. Зевс, который у нас вечно маменькин сынок, сам целовать себя не даёт, зато сам чмокает её в лоб. Так всегда и было.

Когда она пытается приблизиться к Дионису, он останавливает её жестом, посылая воздушный поцелуй издалека. На вид — холодно и отстранённо, но я понимаю его лучше всех. Он до сих пор разбирается с чувством вины за то, что отвернулся от наших родителей и сбежал.

— Сообщите нам, если случится что-то странное, — напоминает нам отец, уже опустив ручку двери и выставив одну ногу за порог. — Что угодно, Арес. Я не преувеличиваю и не шучу, когда говорю, что Уран — серьёзная проблема.

Тейя посылает нам воздушный поцелуй, прежде чем исчезнуть за спиной Гипериона. Мои братья и сестра на пару секунд замирают в тишине. Потом Зевс подаёт руку Гере и помогает ей подняться с пола.

Дионис первый добирается до двери, но я свищу ему вслед, напоминая, чтобы он не унёс с собой кружку. Он оставляет её на полу, будто так и надо. Посейдон, кажется, единственный спокойный и расслабленный: уходит даже не попрощавшись. Гера и Зевс мнутся в дверях. Я закатываю глаза. Вот они, наши заменители мамы с папой. Самые скучные Лайвли во всей семье.

— Ой, да ладно вам, не сверлите меня так. Разве не офигенно было смотреть, как гроб нашего дядюшки горит? Я даже селфи сделал, хотите глянуть? — я уже вытаскиваю телефон из кармана джинсов.

— Арес, — обрывает меня Зевс. У него так сжимается челюсть, что, кажется, сейчас треснет. — Если Уран и правда придёт за тобой, я буду драться за тебя до последнего, даже если придётся отдать за это жизнь. Но если по счастливой случайности мы оба останемся живы, обещаю, я лично выбью из тебя всю дурь.

Гера кривит рот, но это похоже скорее на сдержанную улыбку. Они уходят, а я остаюсь один, с телефоном в руках, уставившись на своё улыбающееся лицо на фоне взлетающих к небу языков пламени.

Следующие полчаса я наблюдаю, как Коэн собирает вещи, время от времени сопровождая процесс парой неуместных шуточек — в честь старых добрых времён. Она говорит, что будет по мне скучать, и я внутренне раздуваюсь от гордости, но вслух так и не отвечаю. Не могу выдать вслух, что мне-то её точно будет не хватать больше.

Я даже провожаю её до двери и стою, пока её силуэт не превращается в маленькую точку в конце коридора.

Не знаю, сколько так торчу. Студенты Йеля проходят мимо, бросая на меня быстрые взгляды. Возможно, они всерьёз пытаются угадать, какие у меня проблемы с головой.

В общем-то, проблем у меня правда немало.

В конце концов я встряхиваюсь и смотрю на часы. Пять вечера. Мои новые соседи по комнате должны объявиться с минуты на минуту, так что самое время морально подготовиться к новой реальности.

Взгляд цепляется за левый нижний угол двери: там, на одной из панелей, что-то подпорчено. Я опускаюсь на одно колено и провожу пальцами по поверхности. Это семёрка, выцарапанная, наверное, ножом. Достаточно маленькая, чтобы её было не заметно, но всё-таки достаточно крупная, чтобы разглядеть, если подойти поближе.

Странно. Может, она была тут всегда, а я просто ни разу не посмотрел внимательнее? В конце концов, кто вообще разглядывает двери?

— Смотри-ка, кто вернулся.

От неожиданности я дёргаюсь вперёд и со всего маха бьюсь головой о дверь. Издаю жалобный звук и выпрямляюсь, потирая ушибленное место.

Останавливаюсь только тогда, когда прямо передо мной оказываются огромные глаза-оленёнка Хелл. На ней огромный худи и леггинсы. Короткие волосы собраны в два высокие хвостики, и каскад каштановых прядей ниспадает ей на шею.

— Где ты пропадал? — не отстаёт Хелл, заметив, что я так и не отвечаю.

— М-м, — делаю вид, что думаю. — Был в Греции. Семейные разборки.

Она хмурит лоб, и я понимаю, что только что разжёг у неё любопытство.

— Греция, круто. Я там ни разу не была. Очень хотела бы съездить. — Хелл смеётся. — Твой друг Лиам подарил мне сегодня сувенир с Санторини. Это было очень мило.

Я морщусь:

— Не давай ему слишком много поводов. Лиам очень быстро переходит из «милый» в «невыносимо навязчивый».

Она облокачивается о стену в коридоре, ту самую, что между нашими дверями. Я инстинктивно отступаю. Не хочу чувствовать её офигенный ванильный запах.

— Ты в порядке? Ты какой-то напряжённый.

Я поспешно киваю и оглядываюсь по сторонам:

— Конечно. Да, всё норм.

Она не верит. Это у неё на лице крупным шрифтом написано.

Давай, Арес, шевели мозгами, придумай отмазку, переведи тему.

— Просто я поджёг гроб своего дяди, и теперь мой дед, возможно, немного зол на меня. В смысле, он вполне может заявиться сюда и оторвать мне голову.

Хелл смотрит на меня с открытым ртом.

Окей, возможно, стоило выбрать что-то другое. Не это. Но она меня удивляет: вдруг хохочет, запрокинув голову, и прикрывает рот рукой, пряча слегка кривоватые нижние зубы.

— Ничего смешного, — укоряю её, делая серьёзное лицо. — Мой дядя умер. Ты мне вообще соболезнуешь?

Она замолкает, но продолжает улыбаться и покачивает головой:

— Ты такой странный.

Она разворачивается, собираясь зайти к себе, и я понимаю, что момент — сейчас.

— Хочешь встретиться вечером в кафе, поужинать вместе?

Жалею об этом сразу же. Боже, зачем я это сказал? Чёрт, чёрт, чёрт.

Хелл замирает, уже наполовину подняв ногу.