Первая — что я до смерти хочу с ней переспать.
Вторая — что она выглядит такой маленькой и беззащитной, что меня передёргивает от мысли, что её могут втянуть во всё это семейное безумие.
Если нас кто-то пасёт, я должен убедить его, что Хелл для меня ничто и мне плевать. Я не могу подставить её. Мне физически плохо от одного представления, что она может оказаться в лапах Урана.
Разрушай всё, Арес. Ты бы всё равно это сделал, рано или поздно. Сэкономь себе иллюзии, будто хоть раз в жизни что-то пойдёт нормально — даже один-единственный вечер.
Я киваю на две пустые табуретки:
— Там сидят Лиам и Гермес, ты не можешь их занять.
У Зевса из рук вываливается вилка и с глухим звуком падает на поднос.
Афина пинает меня под столом.
Хелл отступает на шаг назад и налетает на девушку, проходящую за её спиной. Снова цепляется руками за спинку свободного стула, щёки заливает румянец.
— Я… думала, мы должны поужинать вместе.
Я откидываюсь и скрещиваю руки на груди:
— Скажем так, я передумал.
— Ты передумал? — переспрашивает она.
Сердце лупит о рёбра. Тошно до рвоты.
Давай, Арес. Смелее. Вырви ей сердце.
— Да. Минуту назад я понял, что на самом деле вообще не хочу ужинать с тобой.
Теперь меня одёргивает Гера. Я делаю вид, что не слышу. Игнорирую и очередной пинок Афины под столом, но ладонью отталкиваю её стул, и та откатывается прямо в Аполлона.
— Ты мог сказать мне об этом раньше, не так ли? — спрашивает Хелл. Её словно ударили по самолюбию, но в глазах вспыхивает злость. — Хватило бы и того, чтобы ты постучал ко мне в дверь.
— Нет. Было намного забавнее дотащить тебя до моего стола и сказать всё при всех. Но если захочешь потрахаться, можешь постучать ко мне сегодня ночью.
Хайдес закрывает лицо рукой.
Хейвен смотрит на меня так, будто готова убить, и одними губами шепчет: «Только не так».
Это единственный способ, который я знаю, чтобы оттолкнуть людей. Я же не могу честно сказать ей, что нам не положено даже знакомиться поближе, потому что мои милые бабушка с дедушкой — психопаты-убийцы, обожающие смертельно опасные игры, — хотят навредить всем, кто подходит ко мне ближе, чем на метр.
— Ты придурок, — выплёвывает Хелл. — Что у тебя вообще с головой?
Зрителей становится ещё больше — спасибо моему слишком громкому голосу.
— Всё отлично, — спокойно парирую я. — А вот у тебя скоро будут проблемы, если ты сейчас же не уйдёшь и не найдёшь себе другой стол. — Я делаю вид, что оцениваю обстановку в кафетерии. — Тут быстро заполняется.
Хелл не двигается с места, и мне кажется, что время растягивается и липнет ко мне, как тюремная роба, заставляя смотреть, как она начинает по-настоящему меня ненавидеть.
Отступать уже некуда. После такого она никогда не изменит обо мне мнение.
Я в голове прокручиваю возможные её реакции. Она может меня обматерить, может схватить первую попавшуюся бутылку и вылить мне на голову — да всё что угодно.
Но она меня удивляет. Я не успеваю даже сообразить, что она задумала. Хелл хватает спинку моего стула и резко дёргает назад. Я с громким грохотом лечу на пол. Даже не пытаюсь удержаться. Принимаю это падение как данность.
— Не знаю, что ты там обо мне напридумывал, — продолжает она, глядя на меня сверху вниз, — но ещё раз попробуешь выставить меня посмешищем и относиться ко мне как к игрушке — я это так не оставлю.
Я остаюсь на полу, под взглядами всех вокруг. Но сильнее всего жжёт её взгляд.
Я с трудом сглатываю:
— Принято.
— Гори в аду, Арес, — говорит она напоследок и разворачивается.
Поверь, у меня там почётное гражданство с рождения.
Для некоторых людей ничего никогда не меняется. Я никогда не стану героем этой истории. Даже если в ней я — главный герой.
Глава 3
СЛОВА
Гесиод рассказывает, что из Хаоса родились первичные сущности мира. Гея, богиня Земли, мать многих богов и существ; Тартар, бездонная пропасть, ставшая тюрьмой для титанов; Эрос, сила любви и притяжения, которая помогает созданию и рождению; Эреб, воплощение глубин земли, ночи подземного мира, и Ночь — воплощение ночи земной.
Хелл
Я люблю слова с самого детства. Меня всегда завораживало, как из двадцати шести букв можно сложить бесконечное количество разных слов.
Я пишу с тех пор, как была маленькой и правильные формы глаголов ещё были для меня загадкой. Я так привыкла записывать свои мысли и чувства, что мой ораторский талант — практически нулевой. Говорить вслух мне часто сложно.
Самое ироничное в этом моём чувстве к словам в том, что именно они больнее всего меня ранили. Комбинации букв, сложенные в слова, которые меня ломали.
Ты уверена, что хочешь съесть ещё одну порцию? Мне кажется, не стоит.
Учиться на «Английской литературе» тебя никуда не приведёт. Выбери что-то посерьёзнее.
Ты правда хочешь тратить наши деньги на такой диплом? А потом что будешь делать с этой «лауреей»? Сидеть у нас на шее дальше?
Ты слишком поправилась. Соревнующаяся пловчиха не может себе этого позволить.
И напоследок — слова Ареса Лайвли.
Он унизил меня перед всем кафетерием. Я не понимаю, зачем. Может, он и правда тот самый придурок, о котором здесь, в Йеле, все только и шепчутся. Я никогда не слышала ничего хорошего ни о братьях Лайвли, ни о их кузенах. С другой стороны, я вообще не привыкла ориентироваться на чужие мнения, тем более на мнения своих однокурсников.
Какая-то часть меня всё равно пытается найти ему оправдание. Я постоянно возвращаюсь мыслями к ночи в луна-парке, к тому, как он заставил меня доесть ту порцию картошки фри, к тому, как он был со мной внимателен и мягок. Это было притворство? Или притворством было то, что случилось вчера вечером?
— Ты сегодня тихая, — голос моей соседки по комнате, Харрикейн, выдёргивает меня из мыслей.
Мы идём рядом по коридорам Йеля. Она направляется в библиотеку, а я — в аудиторию M01, где меня уже ждут результаты экзамена по математике.
— Я устала.
Это правда. У меня два огромных синяка под глазами, волосы растрёпаны, и я даже не помню, сняла ли пижаму, прежде чем выйти из комнаты.
Пару студентов оборачиваются нам вслед. Внимание, как всегда, достаётся Харрикейн — красивой, как солнце, и вечно улыбающейся. Она его игнорирует, чуть сжавшись, смущённая.
— Мне стоит повторить вопрос, который ты не услышала, или тебя сегодня лучше не трогать? — спрашивает она.
Харрикейн милая и добрая. Но между нами так и не возникла та самая искра, с которой начинается большая, легендарная дружба. По крайней мере, с моей стороны — точно.
Я очень не хочу выглядеть ходячим клише «замкнутой девочки-интроверта». Я просто не умею распахиваться перед людьми. Это трудно, когда ты искренне уверена, что у тебя никогда нет ничего интересного, что можно было бы сказать.
Будто мой голос всегда на пару уровней тише, чем у остальных, и рядом не оказывается тех, кто готов наклониться ближе, чтобы расслышать, о чём я. Или тех, ради кого мне бы самой захотелось говорить громче.
— Конечно, повтори, — прошу я.
— Я спрашивала, не можешь ли ты немного рассказать мне про Ареса Лайвли, нашего соседа, — повторяет она.
От одного его имени я почти запинаюсь на ровном месте. Делаю вид, что поправляю волосы:
— Арес? А что именно «немного»? С чего вдруг? Что ты хочешь знать?
Харрикейн пожимает плечами, но я и так вижу, насколько ей важно.
— Он очень симпатичный. И когда ты нас познакомила, по-моему, я ему тоже понравилась.
О да. Понравилась — это мягко сказано. Это было написано у него на лице.
— Угу, — только и выдаю я.
