— Я имею в виду саму церемонию. Что мне нужно делать?
— Пройти к алтарю. Произнести пару клятв. Пообещать действовать в интересах Арбинжа. — Он задумывается на минуту, нахмурившись. — А еще на приеме будут танцы.
— Танцы?
Он косится на меня.
— Ну да. Бальные танцы.
Я смотрю на него с полным непониманием. Где-то в кронах деревьев ухает сова.
— Разве в Тундрейне не танцуют?
— Танцуют, — фыркаю я, скрестив руки на груди. — Барабанный танец. — Он приподнимает бровь. — Ну, знаешь… все раскачиваются? Топают в такт барабанам? Покачивают бедрами?
Его губы подрагивают.
— В бальных танцах не топают.
Я прикусываю губу, сводя брови к переносице.
Он поднимается, отряхивает штаны и протягивает мне руку:
— Иди сюда, я покажу. Это просто.
Он мягко улыбается, и внутри меня разливается тепло, не имеющее ничего общего с треском костра. Это ужасная затея — что бы это ни было, — но я не хочу, чтобы все заканчивалось.
И все же я не двигаюсь, пока он не хватает меня за руку и не тянет вверх.
— Зев, музыки ведь нет, — смеюсь я.
Он выглядит таким счастливым, широкая улыбка озаряет его лицо. Я не хочу гасить этот свет в его глазах.
— Справимся, — бормочет он. Он кладет мою руку себе на плечо, а его ладонь ложится на изгиб моей талии. Другой рукой он переплетает наши пальцы и поднимает их в прохладный ночной воздух. — Просто следуй за мной. Шагай, когда я шагаю.
Он двигается легко, увлекая меня за собой в ритме, за которым мне не угнаться.
— У тебя талант, — шепчу я. Его пылающий серый взгляд приковывает мой, я не смогла бы отвести глаза, даже если бы захотела. Что-то теплое, нежное и правильное зарождается в груди. Что-то опасное.
— Мать научила.
Пока Зев скользит по земле, я… ну, топаю. Наступаю ему на ноги. Несколько раз.
После третьего раза он шепчет:
— Вставай мне на ноги, Майя.
— Нет, я…
Его ладони обхватывают мою талию, приподнимая, пока я не оказываюсь, балансируя, на его сапогах. Его мягкая улыбка рассеивает мои сомнения. Я обвиваю руками его шею, грудь при каждом вздохе касается его груди.
И вот так мы танцуем. Мир исчезает, остаются только двое под светом луны, танцующие под музыку шелестящей листвы и нежный шепот ветра.
Зев не сводит с меня глаз, они светятся тем, что до боли напоминает тоску. Он медленно подается вперед, пока нас не разделяют считаные дюймы. Его потемневший от желания взгляд падает на мои губы, задерживается, а затем снова встречается с моим.
— Майя… — Он шепчет мое имя так, словно я его спасение.
И я слаба, Приливы, я так слаба. Моя решимость рушится.
Я обхватываю ладонями его лицо. Его веки дрожат и закрываются. Он накрывает мою руку своей, прижимая ее плотнее к коже, изящные пальцы скользят по моим. То, как он касается меня — мягко, почти трепетно, — похоже на поклонение, будто он боится, что я исчезну. На одно хрупкое мгновение я позволяю себе поверить, что это может быть правдой.
Но затем его тело напрягается.
Он отнимает мою руку от своей щеки, поднимая ее к лунному свету.
Момент разбивается о блеск черного алмаза.
Он отбрасывает мою руку, словно обжегшись, и раскаленное пространство между нами превращается в лед. На глаза Зева падает пелена, и вся мягкость, которую я, возможно, вообразила, испаряется.
Он отстраняется. Это больно… Даже больнее, чем должно быть. А ведь вообще не должно.
— Думаю, к танцам ты готова.
В груди снова колет.
Мы готовимся ко сну в тишине, но Зев укладывается на другом краю одеяла. Подальше от меня.
— Теперь достаточно тепло, чтобы спать раздельно, — говорит он, повернувшись ко мне спиной. Эти слова вонзаются в сердце осколком льда.
Я лежу, чувствуя себя еще более одинокой, чем когда мы ушли из Тундрейна.
— Твой брат хороший человек? — шепчу я в темноту.
Проходит удар сердца.
— Нет, — его голос звучит глухо. — Но и я не лучше.
Глава 22
Завтра мы достигнем базы Арбинжа. Листва хрустит под ногами, ноги гудят от усталости, но на этот раз я не обращаю внимания на ноющую боль. Не хочу тратить силы на исцеление. Мне нужно быть готовой на случай, если мы встретим других Повстанцев, или если солдаты Арбинжа встретят меня не так радушно, как ожидает Зев.
Зев.
Взгляд цепляется за его силуэт, маячащий впереди. С той ночи, когда мы танцевали при луне, он стал замкнутым и отстраненным.
Не могу его винить.
Эта связь между нами — она стягивает и меня тоже, но, подозреваю, его держит куда крепче. Он мудр, раз бережет свое сердце. Мне следует поступать так же.
Моя цель — моя броня, и я не могу позволить всему этому — моим чувствам к нему, — стать трещиной, которая ее разрушит. Мир для Тундрейна должен стоять на первом месте. Мы слишком много страдали. Пальцы сжимают кулон матери в форме капли.
Я слишком много страдала.
Когда мы останавливаемся, чтобы поесть и передохнуть, Зев не смотрит на меня. Его молчание не должно волновать, но волнует. Стоило бы оставить его в покое, но я не могу сдержать слова — или досаду, что пропитала их. Не знаю, что раздражает больше: он или я сама, потому что мне не все равно.
— Ты собираешься игнорировать меня всю оставшуюся дорогу?
Он глубоко вздыхает, губы недовольно кривятся.
— Послушай, тот вечер. Танец. Это… — Слова замирают на языке. Я едва не сказала: «Это ничего не значило», но это ложь.
А он заслуживает большего.
— Мы ведь можем остаться друзьями? — предлагаю я вместо этого. Его плечи напрягаются. — После свадьбы. Мы станем… семьей.
Вот почему он расстроен, да?
Потому что я собираюсь выйти замуж за его брата.
В глубине души я знаю: он этого не хочет.
Приливы, я сама не хочу.
Но должна.
Я бы не рискнула всем, не оставила дом и свой народ, чтобы сейчас подвести их.
— Мне нужно кое-что сказать, — говорит он низким голосом, не отрывая глаз от земли. — И ты возненавидишь меня за это.
— Смело с твоей стороны полагать, будто я уже не испытываю к тебе ненависти. — Я ярко улыбаюсь, но мои подначки не производят желаемого эффекта.
Он не улыбается в ответ.
Вместо этого он делает глубокий вдох и разбивает мне сердце.
— Твои друзья. Сура и Тумас. Я убил их.
Я моргаю.
Минуту просто смотрю на него, приоткрыв рот.
А потом земля уходит из-под ног. Нет, это ноги подгибаются. Колени ударяются о холодную землю. Желудок сводит от тошноты, словно посреди бушующего моря. Сила внутри меня мечется, желая причинить боль, желая исцелить.
Я убил их.
Я убил их.
Я убил их.
Его слова бьют по моей совести, отдаваясь в черепе.
Не знаю, почему я потрясена. Я уже винила его в гибели каждого жителя Тундрейна в этой войне — безликого, печально известного Темного Командора, приносящего шторма, кровь и смерть.
Но теперь, когда я успела к нему привязаться, слышать эти слова — «я убил их» — все равно что чувствовать, как мою душу разрывают надвое. И то, как он смотрит на меня сейчас — измученные серые глаза, подернутые тенью раскаяния, — делает боль еще сильнее.
Он не тот холодный, безжалостный убийца, каким я всегда его представляла.
Он тоже испытал потери.
Взгляд падает на его твердые, сильные, осторожные руки, и я представляю их объятыми молниями, поднятыми против моих друзей.
Сердечный Тумас.
Сияющая, добрая Сура.
Мне хочется наброситься на него. Хочется кричать.
Но я не делаю ни того, ни другого.
— Как? — голос звучит глухо.
Он тяжело сглатывает.
— Это было после битвы, в которой погиб Лев. Я оставался рядом с ним, пока он не умер, и… Майя, это сломало меня. Я никогда не чувствовал такой ярости. И больше не чувствовал, пока… — Он судорожно вдыхает, словно собираясь с силами. — Я… я пошел один. Последовал за тем батальоном до лагеря. И уничтожил его.
