Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

— Ешь, — прошептал он голосом, треснувшим и гортанным от долгого молчания. — Пожалуйста.

Бульон коснулся её губ через край миски. Солёный, насыщенный и тёплый на языке. Хотя каждый глоток казался горой, она знала: чтобы питать сыновей, она должна сначала напитать себя. Когда девушка обмякла вперёд, слишком слабая, чтобы сидеть, Мидас поймал её. Его крыло защитно опустилось за её спиной, грудь выгнулась внутрь, как щит.

Элоуэн казалось, что она, возможно, провалилась в лёгкий сон, когда ощутила, как тёплая ткань касается её дрожащей, липкой от пота кожи.

Медленно, безмолвно Мидас очищал засохшую кровь и послед с её бёдер, икр, с воспалённого изгиба бедра. Он работал бережно, будто боялся, что она может разбиться под его руками. Его хвост двигался за спиной медленными, успокаивающими дугами, безмолвная колыбельная, предназначенная только для неё.

Она один раз поморщилась, тело было болезненно чувствительным, и Мидас тут же замер.

— Прости, что тебе больно, — прошептал он. Истина. Скорбь.

Она не ответила, слишком измученная, чтобы сложить слова. Вместо этого прислонилась к нему, позволяя его теплу баюкать себя, пока её дети ели.

Он вдохнул её запах — кровь, молоко и жизнь — и закрыл глаза. Она дала ему всё. И что он мог предложить взамен? Золото? Драгоценные камни? Нет. Она заслуживала большего.

Она заслуживала поклонения.

Его руки, всё ещё слишком большие и когтистые, дрожали, когда гладили её спину. Он шептал драконьи слова ей в волосы. Древние вещи. Священные вещи.

— Ты… — сказал он низким и хриплым голосом, — моя…

Но не как сокровище. Не как приз. Как возлюбленная. Как драгоценная.

Близнецы тихо мяукнули между ними. Один икнул. Другой цеплялся за грудь Элоуэн маленькими пальцами.

Мидас посмотрел на них, и на мгновение его зрение затуманилось жаром и влагой, которых он не мог распознать.

Огонь мягко потрескивал у каменных стен пещеры, отбрасывая длинные, мерцающие тени, которые плясали по сокровищам, укрытым глубоко в дальних углах. Элоуэн лежала, приподнявшись на толстой постели из одеял и тканых шкур, её тело всё ещё болело, но больше не дрожало. Мидас не отходил от неё. Даже сейчас он сидел рядом, неловко скрестив под собой ноги в своём гуманоидном облике, хвост мягко свернулся, крылья были сложены, как одеяло, за его спиной. Его рука зависла возле её бедра, не касаясь, но всегда рядом.

Между ними лежали мальчики, укутанные в мягкие ткани, сделанные из украденной рясы священника и потёртого гобелена, который Мидас давным-давно спрятал под золотом. Младенцы теперь были тихими, с полными животиками, их крошечные пальцы подрагивали во сне.

Они были похожи на неё. Но и на него тоже. У них был её рот, её нос, но глаза… эти золотые глаза были глазами Мидаса, вплоть до расплавленного кольца вокруг радужки.

Голос Элоуэн нарушил тишину, приглушённый и благоговейный:

— Им нужны имена.

Мидас повернулся к ней, едва заметно склонив голову.

— Имена, — он медленно моргнул. От этого её сердце потеплело. Он всё ещё говорил короткими предложениями, его язык неловко обвивался вокруг человеческих слов. Но смысл никогда не был неясен.

— Это наши чудеса, — сказала она. — Их имена будут вписаны в историю.

Мидас посмотрел на мальчиков, его взгляд был почти болезненно нежным.

— Ты выберешь.

— Я? — губы Элоуэн приоткрылись.

Он кивнул один раз.

— Ты выносила их. Привела их сюда. Давать имя потомству — честь, которую несут только матери-драконицы. Традицию мы сохраним.

Она посмотрела на первого мальчика. Он пошевелился во сне и издал крошечное ворчание.

— Кален, — прошептала она. — Это значит «свет».

Мидас медленно повторил слово, пробуя его глубоко в горле.

— Кален.

Его голос был полон одобрения. Она повернулась ко второму, меньшему из двоих. Он спал беззвучно, его рот был слегка приоткрыт.

— Аурик, — сказала она, на этот раз мягче. — Это значит «золотой». Подходит, думаю.

По лицу Мидаса скользнуло что-то яркое.

— Кален. Аурик.

Он повторил их имена так, словно это были древние заклинания. Его хвост обвился вокруг всех троих свободным, защитным кругом.

Элоуэн улыбнулась, даже сквозь болезненность, даже сквозь затихающую ломоту в конечностях.

— Кален и Аурик, — снова прошептала она, её глаза блестели невыплаканными слезами. — Наши мальчики.

Мидас наклонился ближе. Когтистой рукой, куда более нежной, чем она имела право быть, он провёл линию между её плечом и шеей — безмолвное выражение благоговения.

— Наши.

Он сказал это как клятву. Как молитву. Элоуэн дрожащим выдохом выпустила воздух, её взгляд метнулся между новорождёнными, её драконом и огнём.

ГЛАВА 32

Мидас никогда не боялся собственной силы.

Ни на войне. Ни в голоде. Ни когда ревел так громко, что снег осыпался с горных вершин, или ломал древний дуб ударом хвоста.

Но теперь древний, могучий зверь, каким он был, дрожал от звука дыхания своих сыновей.

Они были такими маленькими. Хрупкими и мягкими, с трепещущими сердцами и тонкими, как бумага, криками. Их ладошки были едва больше кончика его когтя, их кости лёгкими, как сухие листья. Когда они лежали у груди Элоуэн, прижимаясь к её теплу, они казались не больше лепестков.

Лепестков, которые он мог раздавить, сам того не желая.

Он держался у входа в пещеру. Смотрел. Ждал. Защищал. Но никогда не подходил достаточно близко, чтобы коснуться.

Однажды Элоуэн спросила его:

— Хочешь подержать их?

Он уставился на неё. В панике. Потом посмотрел на свои человекообразные руки. А если он уронит их? А если когти зацепят их кожу? А если его огонь, древний и глубокий, как магма, окажется слишком силён для их нежных тел?

И он покачал головой, хотя боль от этого решения каждый день давила на него.

Вместо этого он смотрел, как они спят, из теней. Смотрел, как один обхватывает крошечной ладошкой её палец. Смотрел, как другой шевелится и тихо гулит во сне. Элоуэн пела им таким мягким голосом, что это казалось молитвой. Когда она смотрела на Мидаса, то улыбалась.

— Тебе не нужно их бояться, — сказала она однажды ночью мягким голосом.

Но она не понимала. Он боялся не их. Он боялся себя.

— Ты их отец, Мидас, — настаивала она. — Я тебе доверяю. Ты не причинишь им вреда.

И всё же он пока не мог заставить себя рискнуть. Он вернулся в свой истинный облик, чтобы избежать разговора, и держался на расстоянии от них троих, пока она не уснула. Близнецы устроились между её рук, один лежал прямо под её подбородком, другой раскинулся морской звездой на её животе.

Мидас подкрался ближе, каждый шаг был медленным и осознанным. Он плотно сложил крылья. Поджал под себя когти. Опустил голову на прохладный каменный пол.

Теперь он был достаточно близко, чтобы слышать их дыхание, два мягких ритма, бьющихся в унисон. Он смотрел, как поднимаются и опускаются их груди. Смотрел, как они дёргают ножками во сне. Один тихо фыркнул и издал звук, которого он никогда прежде не слышал, — смех.

Что-то сжало его грудь. Он опустил морду ровно настолько, чтобы почувствовать лёгкое тепло их маленьких тел.

А потом крошечная рука беспорядочно потянулась и мягко шлёпнулась между его ноздрями. Мидас замер. Его сын даже не открыл глаз, прежде чем сонно хихикнул и снова затих.

Элоуэн пошевелилась.

— Мидас? — сонно прошептала она. Он ответил ей рокотом, достаточно тихим, чтобы она лишь знала, что он рядом.

Она тут же снова затихла во сне, и это согрело его сердце. Она доверяла ему их детей настолько, что могла так легко уснуть, зная, что он так близко.

Он пролежал так всю оставшуюся ночь, положив голову рядом со своими величайшими сокровищами и узнавая, что значит быть сильным так, как предназначено не для мира, а для его семьи.