Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

— Они ранили моих мальчиков.

Тогда он посмотрел на неё, глаза сияли расплавленным золотом, обжигающим изнутри.

— Они забрали его рог, — сказала она, и голос её снова был готов сорваться в плач.

Мидас придвинулся ближе, наблюдая, как она осторожно выводит узоры на нежном лбу Калена. Она не вздрогнула, когда Мидас протянул руку, лишь прижалась к ладони, которую он положил ей на плечо. Он был устойчивым и тёплым на фоне ледяного холода страха и гнева в её венах. Она закрыла глаза и выдохнула сквозь потрескавшиеся губы.

— Я не знала, что люди могут быть такими жестокими к детям, — пробормотала она.

— Я знал, — сказал Мидас.

Она долго смотрела на него.

— Так они поступили с твоими братьями и сёстрами?

Мидас кивнул.

— Наши рога были их трофеями. Некоторые люди до сих пор носят их на шее, как украшения.

Элоуэн содрогнулась от этого, и разум её понёсся от мысли, что её собственный род мог бы убить её детей и носить их кости на шее.

Мидас положил руку ей на спину, пальцы лёгкие, как перья, скользнули по рубцам, выступающим на зажившей плоти с прошлого раза, когда её хлестали кнутом. Она не отреагировала, разум и тело были слишком поглощены тревогой за сына, чтобы уловить боль.

Элоуэн нежно провела пальцами по волосам Калена, избегая свежей повязки у его виска. Она не заглядывала под неё с тех пор, как Мидас наложил мазь и перевязал. Не могла. Она не была готова увидеть, что они с ним сделали.

Она крепче прижала его к себе. И наконец слова вырвались из её горла, дрожащие, сбивчивые, пропитанные виной и яростью:

— Они сделали это не потому, что боялись, — голос сорвался на последнем слове. Мидас медленно поднял голову. Она посмотрела вниз, на синяк на щеке сына, и слёзы беззвучно упали на его кудри. — Они срезали ему рог не для того, чтобы защитить себя. Они не думали, что это помешает ему стать таким, как ты. Они просто… хотели, чтобы ему было больно.

Мидас ничего не сказал. Ему и не нужно было. Девушка чувствовала напряжение, исходящее от него, как дым. Но остановиться не могла. Слова продолжали идти, горячие и дрожащие:

— Я должна была их остановить. Должна была бороться сильнее. Должна была позволить им убить меня, прежде чем они прикоснулись к нему, — её тело начало трястись. — Я не могла двигаться, я не смогла его спасти…

Она согнулась, защитно накрывая собой маленькое тело Калена, беззвучно рыдая.

— Я позволила им ранить нашего малыша.

Мидас наконец двинулся. Он сократил расстояние между ними и прижал её к своей груди почти так же, как она баюкала Калена. Его длинный хвост обвился вокруг них всех.

— Я летел так быстро, что разрывал ветер, но всё равно слишком медленно, чтобы остановить его страдания, — его взгляд переместился к детям, дыхание стало поверхностным. — Я не защитил. Это то, для чего я был создан, но, когда я был им нужен, меня не было рядом. Они знали, что он не отрастёт. Знали, что он оставит метку. Знали, что он будет напоминать нам, насколько они жестоки, — Элоуэн вздрогнула, снова прижимая ладонь к кудрям Калена. — Они хотели, чтобы он чувствовал отсутствующую кость, чтобы стыдился того, каким родился, — голос Мидаса дрогнул. — Это не оправданный страх. Это зло.

— Он будет это помнить? Боль? — прошептала Элоуэн.

— Да.

Она тяжело сглотнула.

— Но не только это, — сказал Мидас. — Он будет помнить, что ты держала его. Что я пришёл. Что он наш. Что он выжил.

Её губы задрожали.

— Ты дала ему любовь, — сказал Мидас. — Я дал ему огонь. Они могут забрать его рога, но мир не сможет отнять у него эти вещи.

— Я хочу убить их, — вдруг прошептала Элоуэн, дрожа. — Хочу разорвать их на части.

— Тебе не придётся, — мягко сказал Мидас. — Присмотри за нашими мальчиками. Отдохни. Когда проснёшься, бояться будет нечего.

Мидас ушёл перед самым рассветом. Воздух был неподвижен. Звёзды начинали блекнуть в фиолетово-синей пелене утра.

Когда он достиг края старой деревни Элоуэн, он не заговорил. Не приземлился. Не дал предупреждений. Он просто перелетел через ворота и обрушил свою ярость на деревню, которую должен был стереть с лица земли ещё в тот день, когда спас от них Элоуэн. Его крылья разорвали небо, словно разворачивался приговор. Его рёв расколол холмы. Двери распахивались с грохотом, и люди кричали.

Он обрушился вниз, как древний Бог Пламени, когти рассекали дерево и кости. Огонь лился из его пасти потоками, облизывая крыши, прокатываясь по посевам, выжигая плоть с бегущих тел.

Он не пощадил никого. Ни мужчин, ни женщин, ни детей.

Они горели. Горели все. И к тому времени, когда солнце поднялось над деревьями, деревня исчезла, обращённая в пепел. Погребённая. Стёртая.

Мидас не стал задерживаться, чтобы упиваться бойней, потому что смотреть было уже не на что, кроме выжженной травы и раскрошенных камней.

Он вернулся в своё логово до того, как его семья проснулась, его крылья были чёрными от сажи. Когти потемнели от пятен. Но глаза снова стали мягкими в тот миг, когда увидели Элоуэн и его детей.

Она пошевелилась, когда он вошёл в пещеру, моргнула, просыпаясь, её тело всё ещё болело и саднило. Её взгляд скользнул к следам на его крыльях и когтях, но она не заговорила. Она знала, что он сделал, чувствовала это костями.

И она гордилась.

ГЛАВА 37

Одну Луну спустя

Близнецы снова дрались.

Они становились всё более беспокойными. Их игры стали грубыми, а сон — тревожным и коротким. Они рычали, низко и сердито, когда что-то их пугало. Скалили зубы на мать. Когда приближался Мидас, из их ртов вспыхивали крошечные искры огня, а из носов вился дым, если они не получали желаемого.

Их становилось всё труднее успокоить. Даже невозможно. Кален, более сильный и крупный из двоих, набрасывался быстро и часто, особенно когда Элоуэн пыталась обработать его изуродованный рог.

После нападения у озера они быстро выросли, страх заставил их развиваться быстрее. Кален часто огрызался, когда Элоуэн просила показать рану, а Аурик часто вставал между ними, будто мать могла причинить ещё больше вреда.

— Не трогай меня! — кричал он, швыряя мазь через всю пещеру, разбивая глиняную баночку о каменную стену. Когда Аурик поворачивался, чтобы утешить его, он отталкивал его, крича близнецу: — Оставь меня в покое! У тебя рога всё ещё на месте!

Элоуэн совсем потеряла с ними терпение и вышла ко входу в пещеру, чтобы перевести дух. Это была агония — не иметь возможности помочь своим сыновьям. Это раздражало, что они отвергали её утешение, хотя раньше так часто искали его.

Попытки Мидаса были ничуть не лучше. Он подошёл к близнецам в своём наполовину сменённом облике — гуманоидном, но с всё ещё заметными рогами и хвостом.

Он не повысил голос, но мальчики инстинктивно притихли под его взглядом.

— Кален, — мягко сказал Мидас, приседая, чтобы встретиться с ним глазами. — Мы лишь пытаемся помочь тебе.

— Мама не понимает! — огрызнулся Кален. — Ты не понимаешь!

Мидас склонил голову, голос всё ещё был мягким:

— Тогда скажи мне.

Кулаки Калена сжались. Его дыхание уже дымилось.

— Они забрали мой рог из-за тебя! — Мидас замер, но слова продолжали сыпаться: — Я ненавижу это. Ненавижу быть похожим на тебя. Мы чудовища! Вот почему они это сделали!

— Кален, — сказал Мидас теперь тише, пряча боль в груди.

— Я не просил быть похожим на тебя! — голос Калена сорвался. — Почему мы не могли просто быть нормальными?

Мидас не смог удержаться на ногах, когда Кален толкнул его в грудь. Сам толчок был ничем. Едва заметным весом. Но намерение за ним выпотрошило его изнутри и сбило с ног.