Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

Но обещания ничего не значили, если страх оставался.

В ту ночь Элоуэн присоединилась к нему у входа в пещеру, когда мальчики спали, а звёзды стояли высоко.

Она села рядом с его огромной головой и прижалась лбом к его чешуе. Он слегка повернул голову, осторожно, чтобы не потревожить её, и положил морду ей на колени. Она держала его так, словно он был маленьким, как мальчики, а он льнул к её прикосновению, будто только оно и удерживало его в живых.

Девушка чувствовала горе в каждом его вдохе, но всё равно держала его.

— Мама? — внезапно спросил Кален однажды утром, пока мальчики помогали Элоуэн расчёсывать волосы. — Почему мы не можем подняться в небо с папой?

Аурик оживился при этих словах, в нём вспыхнуло то же любопытство.

Сердце Элоуэн сжалось. Она поцеловала волосы Калена, затем лоб Аурика, позволяя их теплу успокоить поднимающуюся боль в груди. Она могла солгать, и их нежные сердца приняли бы это, но скрывать это от них казалось неправильным, особенно когда ложь могла стоить им жизни.

Сначала она дала им самый простой ответ:

— Ну, думаю, ваш папа всё ещё считает, что ваши крылья слишком малы для полёта, — она вздохнула, решая сказать им и настоящую причину. — И потому что мир снаружи не добр к тем, кто отличается.

Аурик нахмурился.

— Но мы же просто семья, да? Я думал, это хорошо.

— Это хорошо, — прошептала она, гладя его по спине. — И вы идеальны, как и наша семья. Но не все видят так, как видим мы с вашим папой. Некоторые люди… боятся того, чего не понимают.

— Ты боишься нас? — спросил Кален маленьким голосом.

— О, никогда, — выдохнула она. — Я люблю вас сильнее, чем луна любит небо. Но другие люди вас не знают. Они увидели бы только вашу силу. Ваши когти. Ваши крылья. Они бы испугались.

Мальчики сидели в тишине, широко раскрыв золотые глаза.

— Ваш папа боится за вас, — мягко добавила девушка. — Он помнит, каково это — быть добычей. Тот день, когда люди напали на нас у озера, сломал вашего отца. Он винит себя за то, что случилось. Он никогда не простил бы себе, если бы с вами снова что-то случилось. Он и раньше не хотел, чтобы вы были рядом с людьми, а теперь тем более не хочет рисковать.

— Но ты человек, — растерянно сказал Аурик.

Она кивнула.

— Да, я человек, — мягко сказала она. — Но другие люди тоже не были ко мне добры. Они причинили мне боль, потому что я попыталась помочь вашему отцу, когда они пытались навредить ему.

Она приспустила ворот платья, открывая спину до лопаток, и повернулась, чтобы показать им. Она позволила им увидеть старые шрамы вперемешку с новыми, бледные и розовые на её коже.

Аурик и Кален ахнули вместе, и Кален спросил:

— Они сделали это… потому что ты помогла папе?

— Да, — сказала она, горло сжалось. — Потому что я проявила доброту. Потому что попыталась защитить того, кого они боялись. Это был последний раз, когда я видела людей, среди которых выросла. Я не видела ни одного человека, пока они не напали на нас у озера, и с тех пор больше их не видела.

Мальчики какое-то мгновение сидели совсем тихо. Затем молча придвинулись ближе. Кален первым наклонился вперёд и нежно ткнулся носом в её плечо у края одного шрама. Аурик последовал за ним, мурлыча у её спины с низкой, утешающей трелью в горле. Они делали это точно так же, как их отец много раз делал прежде.

У Элоуэн перехватило дыхание в груди.

— В вас так много от него, — прошептала она, улыбаясь сквозь жжение в глазах. — Но вы и мои тоже. И я никогда не стану вам лгать. Вы оба драконы и люди, и однажды мир научится это понимать, — она повернулась к ним обратно и собрала их в объятия. — А до тех пор, — сказала она, — вы должны держаться рядом, чтобы мы могли защищать друг друга.

Они торжественно кивнули, прижавшись лбами к её лбу.

Мидас наблюдал из теней за очагом, смотрел, как мальчики утешают женщину, которая когда-то утешила его.

А позже той ночью, пока Мидас смотрел на звёзды у входа в пещеру, он услышал тихий топот маленьких ног, приближающихся к нему.

Он медленно повернулся, словно боялся, что ему почудился этот звук. Но его взгляд тут же упал на Калена, который смущённо стоял рядом с ним.

— Папа? — сказал он. Мидас фыркнул, предлагая ему продолжать. — Тебе холодно?

Мидас моргнул, но слегка покачал огромной головой. Повисла долгая пауза, прежде чем Кален заговорил снова:

— Хочешь вернуться в гнездо?

Мидас слегка напрягся, потому что это был дар куда больший, чем его сын понимал. Он ответил рокотом драконов:

— Только если ты хочешь, чтобы я был там.

Кален кивнул, затем протянул маленькие пальцы, обхватил коготь Мидаса и потянул, призывая его следовать, и Мидас позволил вести себя.

Когда они добрались до груды одеял и шкур, Мидас снова осторожно свернулся вокруг семьи. Элоуэн лежала между мальчиками, и каждый из них во сне тянулся к нему: один сжимал его хвост, другой свернулся у изгиба его руки.

Мидас знал, что ещё долго будет носить шрам от отвержения, даже когда их юные сердца пойдут дальше, но хотя бы этой ночью боль наконец ослабла.

ГЛАВА 39

Утро было прохладным, горный воздух свежим от раннего тумана. Лес широко раскинулся под гребнем, усеянный проблесками света там, где солнце пробивалось сквозь деревья.

Кален стоял рядом с отцом на краю высокого уступа, его маленькая рука сжимала один из когтей Мидаса, и они оба вместе смотрели вниз, на мир.

Элоуэн отправила их одних. Мидас не просил об этом, и всё же она каким-то образом знала, что им это нужно. Брат-близнец Калена остался с матерью, так что там были только они, отец и сын, дракон и детёныш.

Кален стоял рядом с отцом, оба в своих меньших, гуманоидных обликах, глаза острые, инстинкты чуткие, они наблюдали за миром так, словно он знал, что однажды небеса будут принадлежать ему.

После того, что сделали с ним люди, он всё ещё настороженно относился к своей природе, но сегодня перестал бояться. Сегодня ему было любопытно.

Кален потёрся об отца, один рог скребнул по чешуе Мидаса, другой, оставшийся обрубок, едва выступал из черепа.

— Ты теплее мамы, — рассеянно сказал Кален.

Мидас кивнул.

— Это потому, что внутри меня живёт огонь.

— Ты всегда его чувствуешь?

— Всегда. Но он не жжёт… он успокаивает. Ты поймёшь, маленький, когда вырастешь. Сейчас твой огонь мал, как угли под кухонным огнём, но однажды он будет гореть жарче всех огней в этом мире.

Кален с любопытством замер.

— Тебе это нравится?

— Нравится? — повторил Мидас. Сначала он не понял вопроса. Элоуэн нравилось заплетать ему волосы. Мидасу нравилось смотреть, как играют его дети. Но он никогда не думал о пламени внутри себя как о чём-то ином, кроме как о… существующем. Истине. Части себя. Мидас подумал ещё немного, прежде чем повернуть золотые глаза к сыну. — Мне оно не нравилось, когда я был один. Огонь внутри меня когда-то означал гнев, разрушение, боль. Он хранил воспоминания, которые было бы милосердием забыть. Но теперь… теперь мой огонь — это защита. Это моё наследие. Это моя семья. Так что нет, сын мой, он мне не нравится, я его уважаю, потому что он дал мне самое священное, что я когда-либо знал.

Кален какое-то время молчал. Он теснее прижался к боку отца, и хвост Мидаса обвился вокруг сына.

— Мама говорит, раньше были другие драконы, но они давно исчезли, и поэтому ты говоришь об одиночестве. Она говорит, ты очень по ним скучаешь.

Мидас не вздрогнул, хотя слова ударили по нему сильно.

— Это правда. До того как родились ты и твой брат, я был последним драконом. Но когда-то у меня были мать, отец и много братьев и сестёр.

— Почему они оставили тебя одного?