Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

— Тебе надо было позволить нам быть людьми, как мама, — прошептал Кален, слёзы наполнили его глаза. — Тогда они не причинили бы мне боль.

Он развернулся и убежал глубже в пещеру. Его близнец не последовал за ним. Он лишь смотрел на отца, широко раскрыв глаза от чужой боли.

Мидас долго оставался на коленях. А потом поднялся, повернулся и вышел из пещеры, чтобы встать рядом с Элоуэн.

Она была недалеко, всего у края утёса, где за годы приземлений Мидаса в камне остались глубокие борозды. Элоуэн молча сидела, свесив ноги с края. Если она слышала, что сказал Кален, то никак этого не показала.

Мидас сменил облик на драконий и плотно свернулся вокруг себя. Он пытался стать маленьким и невидимым, несмотря на то что был таким огромным. В уединении этого облика он чувствовал, как сердце рассыпается.

Он ожидал страха от своих детей и, может быть, даже замешательства. Даже гнев он мог понять.

Но отвержение? Мидас никогда не знал такой боли, как та, что причинили ему они.

Хотя они были его величайшими сокровищами, Мидас боялся, что они никогда не простят ему того, что он сделал их драконами. Для них это больше не было поводом для гордости, они видели своего отца так же, как его видел остальной мир: чудовищем.

И это выедало Мидаса изнутри виной и горем, почти слишком тяжёлыми, чтобы их вынести. Он не скажет об этом Элоуэн, потому что не хотел, чтобы она тоже несла эту тяжесть.

Дни стали длиннее, и прошла ещё одна луна.

Мальчики исцелялись, медленно. Рана Калена покрылась коркой и превращалась в твёрдый, злой шрам. Они всё ещё играли. Всё ещё смеялись. Но никогда, когда Мидас был рядом.

И никогда с ним.

Элоуэн заметила это первой по тому, как они начали всюду ходить за ней. Ещё больше, чем прежде. Если она шла за водой, они шли с ней. Если она ухаживала за садом нежных трав у края утёса, они тянулись за ней, как тени.

Теперь они спали, свернувшись вокруг неё, оба прижимались к её бокам, их маленькие ладошки цеплялись за её ночную сорочку ещё долго после того, как их забирали сны.

Мидас перестал присоединяться к ночному гнезду. Он не хотел тревожить детей своим близким присутствием, когда те были уязвимы во сне. Вместо этого он лежал у входа в пещеру в драконьем облике, крылья плотно сложены и неподвижны, золотые глаза открыты глубоко за полночь.

Однажды, когда Элоуэн зашевелилась перед рассветом, она обнаружила, что он смотрит на неё, свернувшуюся с их детьми, и в его глазах была тоска по тому, чтобы снова быть включённым. Она поднялась и молча подошла к нему, положив ладонь ему на бок.

— Они не всерьёз, — сказала она.

Его ответом стал тихий, глубокий, как земля, рокот несогласия.

Она села рядом с ним, поджав под себя ноги.

— Они дети. Они злятся. Они не знают, куда деть эту злость.

Это было неправдой, и они оба это знали. Они видели, как страх Калена затвердел в подозрительность. Как он смотрел, когда Мидас входил в пещеру, напряжённый, неподвижный, словно добыча, готовая сорваться с места. Косые взгляды. Молчание. Однажды Кален даже встал между Мидасом и Элоуэн, когда первый приблизился, раскинув руки, маленький и дрожащий.

То, что Элоуэн не могла забыть, было то, что Мидас после этого не подошёл ближе, он просто отвернулся, словно поверил, что действительно представляет для них опасность.

Теперь, сидя рядом с ним, Элоуэн протянула руку к его груди в темноте.

— Им нужно время. Они боятся боли, Мидас, не тебя.

Он слегка повернул голову, его рога поймали тусклый свет огня. На драконьем языке, которого она не понимала, он признался в своём величайшем горе:

— Они вырастут свирепыми драконами и всё равно будут бояться дракона, который их вырастил.

ГЛАВА 38

Мидас узнал, что значит держаться подальше от собственных детей.

Он рассчитывал свои движения так, чтобы проходить по пещере, когда близнецы спали. Он ждал, пока мальчики окажутся далеко вне поля зрения, прежде чем сменить облик, осторожный, чтобы не напугать их болезненными звуками, которые это сопровождали. Это проявлялось в том, как он понижал голос, когда говорил с Элоуэн, даже когда боль в груди грозила расколоть его изнутри.

С дальнего края пещеры, наполовину скрытый за каменной колонной, он наблюдал за сыновьями так, как смотрят на свежую рану, которая отказывается заживать.

Кален расхаживал чаще, чем прежде. Его движения стали резкими, беспокойными, будто он больше не понимал, что значит существовать в собственном теле. Когда раздражение ударяло, оно ударяло быстро. Теперь его рычание звучало чаще, чем смех, поднималось из груди без предупреждения, дым пушился у губ ещё до того, как он сам понимал, что злится.

Аурик, напротив, притих. Он наблюдал за всем. Оценивал. Когда Кален срывался, Аурик двигался первым, всегда вставая между братом и миром, который оставил на нём шрамы.

И оба они вместе, казалось, всегда бросали на Мидаса неуверенный взгляд, который каждый раз ломал его пополам, когда он ловил их за этим.

Они также, похоже, оба быстрее входили в свои драконьи облики, если такое вообще было возможно. Ответ на травму, желание расти, чтобы лучше защищать себя и друг друга.

Элоуэн замечала, как их тела неестественно нагреваются во сне, из-за чего сама она почти каждую ночь просыпалась в неприятном поту. Ещё было слабое сияние, которое иногда пульсировало у них в горлах, когда они расстраивались. Их глаза начали становиться более драконьими, а круглые зрачки сужались в вертикальные острые линии, когда они боролись друг с другом.

Мидас чувствовал, как шевелится их драконья кровь, как древние инстинкты всплывают слишком рано. Страх свернулся в злость, а боль заострилась в обвинение.

По ночам, когда в пещере становилось тихо и мальчики спали, переплетясь вокруг Элоуэн, Мидас лежал без сна у входа в логово, крылья плотно сложены, хвост обвит вокруг собственного тела, словно оковы.

Он помнил, как был таким же юным, как они, когда те же чувства терзали его сердце после падения драконов, превращаясь в огонь без наставления и понимания. Было время, когда он был в их возрасте и огонь в его горле ещё не познал жестокость, страдание и выживание.

Рядом не было никого, кто научил бы его, что делать с яростью. Никто не сказал ему, как её контролировать.

Мидас хотел быть лучше для своих сыновей. Хотел быть таким отцом, который сможет вести их с огнём, вместо того чтобы позволить ему служить лишь средством защиты, как случилось с ним.

Но теперь Кален и Аурик так боялись боли, что всё их представление о мире изменилось из-за одного случая, когда Мидас их подвёл.

Теперь его собственные дети смотрели на драконов сквозь ту же призму, через которую мир смотрел всегда: как на чудовищ, которых накажут за само существование.

И если мир забрал рог его сына, их невинность, их чувство безопасности, значит, несомненно, это была его вина за то, что он вообще привёл их в этот мир.

Однажды вечером, когда Элоуэн увела мальчиков глубже в пещеру, туда, где стояла купель, чтобы вымыть им руки и ноги в свежей воде, Мидас остался в главном зале. Он опустил массивное тело на каменный пол и склонил голову, прижавшись лбом к холодному камню, вдыхая запах своих величайших сокровищ: своей семьи.

Драконья сокровищница должна была быть местом гордости и свидетельством его выживания. Но в окружении золота, драгоценностей и артефактов, украденных у мира, который его ненавидел, Мидас чувствовал лишь пустоту без них.

Без них ничто не имело значения.

Он медленно, дрожа, выдохнул, и что-то горячее скользнуло по переносице его морды и плеснулось на камень.

Позже, когда мальчики вернулись, Элоуэн мягкими словами и уверенными руками провела их мимо него. Мидас смотрел, как они уходят, сопротивляясь инстинкту протянуться, притянуть их ближе хвостом и пообещать безопасность.