Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

— Я тоже выбираю признания, — шепчет она через мгновение.

Два голоса против трех. Победили «ахиллесовы пяты», судя по всему. И моя сестра этому совсем не рада. Но последнее слово всё равно за мной.

— Подчинишься решению большинства, Арес? — спрашивает Ахилл.

Гера смотрит на меня с мольбой. Мне приходится отвести взгляд, чтобы не поддаться. Я бы не стал делать одолжение никому из братьев, но Гере — другое дело. Гера и Тейя всегда были единственными женщинами, имевшими надо мной власть.

— Прости. — Одних извинений тут явно мало. — Я выбираю читать бумажки.

Ахилл явно довольна. — Отлично, значит, признаваться будут все. Включая Ареса.

Я только открываю рот, чтобы возразить, а она уже вскидывает палец. — А ты как думал? Правила игры действуют на всех. Король не застрахован.

Ладно. Это было предсказуемо. Я и не ждал поблажек. Впрочем, мне-то переживать не о чем. Моя слабость — вода. Об этом уже все знают. Упаду в лужу — утону. Поздравляю, Джек, я прям дрожу от страха.

Я пячусь назад, к своей стартовой клетке. Джек стоит ко мне спиной и возится с кубом, грани которого чередуются черным и белым, как эта доска. Она достает оттуда блок. Альбом для рисования. Нет. Быть не может.

Не может…

Проклятье. Джек ухмыляясь листает его, затем замирает. Поворачивает альбом так, чтобы все видели.

— Это альбом Ареса Лайвли. Вы знали, что этот придурок любит рисовать? А самое главное… — Она продолжает медленно листать, показывая портреты одного и того же человека. — Он обожает рисовать Хейзел Фокс в бассейне Йеля.

Гермес и Посейдон пялятся на меня, неестественно широко разинув рты. Вечно эти сплетницы всё драматизируют.

Хелл слишком далеко, чтобы я мог уловить её реакцию, и впервые с тех пор, как я наполовину ослеп, я этому рад.

Я туплю в носки своих ботинок. Никогда еще не чувствовал себя таким униженным, это новое чувство, и оно пугает. Руки дрожат, и меня подташнивает. Никто не знал о моих рисунках, кроме Хелл. И никто не должен был узнать, сколько портретов я набросал именно с неё.

— Этот портрет Хейз состоит из цифр. Разве не потрясающе? — продолжает Джек, не унимаясь. — Иди и забери их. Сможешь рассмотреть поближе и получше оценить талант нашего Ареса.

— А они реально крутые, — комментирует Гермес. — Эй, Лиам, ты не представляешь, что теряешь тут, наверху! — орет он.

Я вижу только ноги Хелл, которые перемещаются по шахматной доске. Она подходит к Джек, забирает альбом и возвращается на свою клетку. Ни слова не говорит. Я позволяю себе лишь быстрый взгляд: она прижимает альбом к груди, но не листает его. Я благодарен ей за этот крошечный жест доброты.

— А теперь перейдем к пешкам. Арес, двигайся по доске и подойди к первой: Хейвен Коэн.

Я делаю глубокий вдох и подчиняюсь. Всё это скоро закончится. Я доиграю. А потом придушу Джек. Я так решил.

Оказавшись перед гетерохромными радужками моей Коэнсоседки, мы обмениваемся печальными усмешками. Ахилл велит ей отвязать листок от щиколотки и держать его в руке закрытым, пока не поступит приказ читать.

Хейвен вертит его в пальцах, нахмурив лоб. Она оборачивается и смотрит вниз, изучая щиколотки наших напарников по игре, а затем снова переводит взгляд на свою бумажку.

— Что-то не так. Моя отличается от их. Она больше и белоснежная. А у них — светло-желтые, — шепчет она.

— Есть одна большая тайна, которая никогда не была раскрыта, — подхватывает Ахилл на всю ивановскую, специально, чтобы все слышали без проблем. — Тайна, которую Хейвен — эта любопытная девчонка, вечно сующая нос в чужие дела, — никогда не хотела раскрывать. А мы, не желая считаться с её волей, решили выставить её здесь, на потеху публике.

Я понятия не имею, о чем она говорит. А вот Хейвен, похоже, в курсе. Она бледнеет, и я боюсь, что она сейчас грохнется в обморок.

— Кто настоящий отец Хейвен Коэн? Кронос Лайвли или Крио Лайвли? Смелее, Хейвен, прочти ответ и объяви всем. — У Джек ослепительная улыбка.

— Коэн… — тихо бормочу я.

Она сжимает губы в узкую линию. Пальцы едва заметно дрожат, но она всё же разворачивает сложенный вдвое листок. Её глаза бегают по строчкам, снова и снова. Затем она зажмуривается. Я считаю до десяти, прежде чем она снова открывает глаза. Её губы шевелятся.

— Кронос. Кронос — мой отец.

Она роняет листок на пол. Она всегда отказывалась делать тест. Всё потому, что ни один из вариантов не был бы победой. Кронос превратил жизнь своих детей в ад, он был психом. Крио скрывал от неё всё, силой удерживал её мать рядом с собой, а потом удочерил её назло брату. Не говоря уже о том, что в финале Игры Лабиринта он пытался её убить. Не делать тест для неё значило не быть дочерью ни того, ни другого. Теперь ей придется жить с осознанием, что она родилась из сперматозоида Кроноса Лайвли.

Да уж, на её месте я бы тоже был раздавлен.

Гермес обхватывает Хейвен за плечи и прижимает к себе, уткнувшись подбородком ей в затылок.

Гости на балу, в саду под доской, перешептываются всё громче и азартнее. Веселятся, засранцы. Ну, я их понимаю. Мне бы тоже зашел такой спектакль.

— И раз уж мы заговорили об этом… почему бы не перейти к Гермесу Лайвли?

Виновник торжества, всё еще прижимающий к себе Коэн, каменеет. Несколько секунд он стоит неподвижно, а затем нехотя отстраняется от Хейвен.

Гермес подбирает записку со своей «ахиллесовой пятой», и когда разворачивает её, выражение его лица мгновенно меняется.

Я знаю Гермеса всего несколько месяцев, это правда, но мы провели вместе достаточно времени, чтобы я мог утверждать: я никогда не видел его таким потрясенным. Он сворачивает записку и яростно трясет головой.

— Нет, я не буду это читать. Нет. Нет, нет, нет… — начинает он завывать.

Коэн пытается коснуться его руки, но он отшатывается и поворачивается к нам спиной.

— Гермес, читай, — приказывает Ахилл непреклонно. — Если не прочтешь ты, это сделаю я. Хочешь, чтобы все узнали это из чужих уст? От незнакомки, которой на всё плевать?

— Валяй. — Но в голосе Гермеса слышна тень сомнения. — Я не буду читать. Можешь хоть сбросить меня с пятиметровой высоты, я это не прочту. — Его грудь вздымается неровно, я начинаю всерьез опасаться, что у него сейчас начнется паническая атака.

Впрочем, Джек это ни капли не трогает.

— Итак, ахиллесова пята Гермеса Лайвли — это единственный парень, в которого он был влюблен за всю свою жизнь. Его первая большая любовь.

Гермес зажмуривается и низко опускает голову, отчаянно ею мотая. — Нет, нет, прошу, нет, умоляю, нет…

Сцена настолько драматичная, что что-то надламывается даже во мне, в черством эгоисте. Гермес — это тот самый парень-позитив. Дай ему тысячу причин для грусти, он найдет хоть пол-основания для радости. Он — то самое солнце, которое упрямо висит в небе даже в ливень.

— Парень, который мертв, потому что Гермес сам его убил.

Даже Хейвен не может скрыть шока. И это меня поражает: я был уверен, что она знает о Герме всё.

— Что? — вырывается у меня. К счастью, никто меня не слышит, ну или всем не до меня. Гермес убил человека, в которого был влюблен?

— Как и когда — не мне раскрывать, — продолжает Ахилл с издевательской ухмылкой. — Я ведь не такая уж и злая.

Публика внизу орет во весь голос. Танатос призывает всех к тишине и требует дать Игре продолжаться без помех.

Боже, да как такое возможно, чтобы Гермес кого-то убил? Гермес? Мы строили планы, как избавиться от этого чертова геккона, но он и мухи не обидит.

— Арес, двигайся по доске дальше и остановись перед своими братом и сестрой. Гера и Посейдон. — Джек посмеивается над самой идеей вскрыть и их слабости тоже. — Предоставляю тебе право выбрать: вывалить на нас самое скабрезное сразу или оставить на десерт.

Ладно. В бумажке Геры стопудово написано про её инцестуозные чувства к Зевсу. Без вариантов. И ей придется признать это перед всеми. Перед самим Зевсом и нашими родителями. В микрофон, который усилит её голос. Если подумать, мои рисунки — это вообще невинная херня, и мне не на что жаловаться.