Между жизнью и смертью (ЛП) - Кот Жаклин

Стул Эзры скрипит по деревянному полу, когда она встает, подходит к женщине и обнимает ее — как незнакомка незнакомку, как одна мать другую мать, как одно сердце обнимает другое.

Ближе к вечеру, провожаю женщину, которую зовут Мирабель, в деревню. Когда мы подходим к ее скромному дому с пустым крыльцом, меня накрывает волна вины, едва не сбивая с ног.

Я бы могла попытаться спасти девочку.

Но не сделала этого.

Я ничего не сделала.

Днем улица Поттер — самая оживленная в городе. В центре раскинулся рынок, состоящий из вереницы импровизированных палаток. Продавцы громко кричат, зазывая покупателей и предлагая попробовать свой товар, пощупать ткани или что-то еще из ассортимента. Время от времени вспыхивают споры о качестве или цене — солдаты посмеиваются над этим, но никогда не вмешиваются. По обеим сторонам улицы, восточной и западной, стоят вплотную друг к другу каменные здания, заполненные множеством разнообразных лавок, словно на широком гобелене: кузнецы, торговцы, менялы, мастера самых разных ремесел.

В отличие от вчерашнего дня, Меристоун сегодня бурлит жизнью. Дети разных возрастов гоняются друг за другом, наполняя воздух смехом. Неподалеку, поет мужчина, мягким, как роса голосом, перебирая струны лютни. Вокруг него собралась небольшая толпа, хлопая в ладоши в такт песне о возлюбленной, чьи волосы сотканы из ночи, а глаза словно горящие угли.

Образ мужчины в плаще не выходит у меня из головы. На мгновение, мне даже кажется, что я его вижу, чувствую его пронзительный темный взгляд, а запах его магии щекочет мой нос. Магия, которую я чувствовала в тот день — принадлежала ему. Думаю, он Проклят Воздухом. Это его магия питала пламя, заставляя его разгораться быстрее. Но зачем он это сделал?

Пытался ли он положить конец ее страданиям?

Или он был их причиной?

Прикусываю нижнюю губу, ожидая, что мой внутренний голос подскажет ответ, но он молчит. Возможно, лучше забыть об этом незнакомце. Эзра не раз предупреждала, что не стоит гоняться за призраками.

Вздохнув, смотрю на свою плетеную корзинку и вхожу в пекарню, колокольчик над дверью оповещает о моем прибытии. Меня окутывает теплой волной и ароматом поднимающегося теста, пока я разглядываю всё разнообразие свежеиспеченного хлеба, булочек и десертов, выложенных на скошенных полках.

За прилавком стоит Джозеф, владелец магазина. Он поворачивается, чтобы поприветствовать меня. Под его седыми, жесткими, как проволока усами появляется добрая улыбка, а затем он отряхивает руки о фартук, поднимая в воздух облачко муки. Для человека, владеющего пекарней, Джо на удивление стройный и подтянутый — совсем неплохо, учитывая, что ему за семьдесят. Он подходит к прилавку, слегка прихрамывая.

— Доброе утро, дорогая. Я надеялся, что ты скоро заглянешь, — говорит он, с привычным блеском в глазах, потирая при этом ноющее бедро.

— Доброе утро, Джо. Извини, что так долго. Эзра только сегодня утром смогла приготовить.

Достаю из корзинки маленький прозрачный пузырек — внутри перекатывается белая маслянистая субстанция. Надеюсь, Джо не откроет его, пока не придет домой, потому что у этой партии особенно сильный рыбный запах. Ставлю пузырек на прилавок.

— О, ничего страшного. Я знаю, что она занятая девушка, — любезно говорит Джо, берет пузырек и держит его очень осторожно, словно это золото.

Улыбаюсь при слове «девушка». Джо и Эзра дружат с юности, и каким-то образом, несмотря на годы, он всё еще видит ее такой — молодой, дерзкой девчонкой. В молодости он трижды делал ей предложение, и хотя она каждый раз ему отказывала, их дружба оставалась нерушимой. Джо отлично бы вписался в нашу маленькую странную семью.

Я часто думаю, почему Эзра так и не согласилась. Впрочем, как человек, который не планирует выходить замуж — никогда — не могу ее винить. Каждый раз, когда думаю о браке, мне становится… дурно. Не знаю точно, почему, но чувствую, что это связано с моим Проклятием. Что бы сделал мой муж, когда узнал правду о своей застенчивой невесте? Без сомнения, отправил бы меня в одностороннее путешествие на гильотину из железа и пламени.

Нет, спасибо. Меня и так всё устраивает.

Джо собирает разные хлебобулочные изделия, заворачивает их в белую ткань и протягивает мне.

— Вот, дорогая. Я добавил еще одну буханку лукового хлеба — знаю, это ее любимый.

Улыбаюсь, беру еще теплую выпечку и кладу в свою корзину.

— Его все обожают, Джо.

И это чистая правда. За луковым хлебом Джо обычно выстраивается очередь на всю улицу. И в случае крайней необходимости, может стать ценным ресурсом для бартера среди жителей деревни, мне и самой уже доводилось им расплачиваться, хоть было и немного жаль — настолько этот хлеб хорош.

— Сколько с меня? — тянусь за кошельком.

Он качает головой.

— Снадобье — лучшая оплата, — он легонько хлопает себя по бедру. — Помогает старым костям не развалиться.

Улыбаюсь.

Мы немного говорим, пока он месит очередную порцию теста, и после довольно продолжительного, но приятного прощания, я выхожу из пекарни и иду по улице, обходя стороной торговцев, ясно давая им понять, что незаинтересованна в их товаре.

Сбоку от голого куста сидит женщина, примерно моего возраста, с маленьким ребенком на руках. Малыш жует свой рукав. Губы у обоих бледные и сухие, а волосы женщины на макушке заметно поредели. Ее одежда изорванная и потрепанная, словно она ввязалась драку с колючим кустом рядом с ней. Она смотрит на меня, и в ее потускневших глазах читается голод, тот же взгляд отражается и в глазах ребенка.

Прохожие бросают на нее косые взгляды, выкрикивают оскорбления, осуждая ее жизнь — о которой, я уверена, они ничего не знают.

Присаживаюсь на корточки, роюсь пальцами в корзине через замотанную ткань, и вытаскиваю луковый хлеб — еще теплый.

— Вот, — предлагаю женщине, жестом приглашая взять хлеб.

Она лишь пристально смотрит на меня, наверняка пытаясь понять, чего ей будет стоить мое предложение.

— Можете взять, — успокаиваю я ее.

Она осторожно берет у меня буханку, дрожащие пыльцы выдают ее неуверенность.

— Спасибо, — отвечает она, осторожно отрывает кусок и отдает его мальчику.

— Не за что.

Смотрю на маленького мальчика, он одаривает меня зубастой улыбкой, прежде чем перевести взгляд на хлеб и облизнуть свои маленькие губки. Медленно подносит его ко рту, а когда пробует, его маленькое тело дрожит от восторга.

— У вас есть дом, место, куда вы можете пойти? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Больше нет.

— Есть родные? Кто-то, кто может приютить вас с ребенком?

— Нет, мы остались одни. Мой муж был Проклят… и король забрал его у нас.

В ее словах не было ни ненависти ни гнева — только огромная, мучительная пустота.

— Мне очень жаль, — говорю, опустив взгляд.

Рядом с моей ногой по невидимой линии ползет муравей. Он послушно возвращается к своей королеве, неся на спине кусочек листочка. Эта аллегория не ускользнула от меня — добровольно или по принуждению, мы все служим королю — казнившему отцов и маленьких девочек.

Смотрю на женщину, а затем на ребенка. Вот результат нашей покорности.

— Его стихией был Воздух, — произносит женщина, протягивая руку к небу. Ребенок поднимает взгляд, маленькие глазки следят за каждым ее движением.

Моргаю, немного опешив. Люди не говорят открыто о Проклятиях, но эта женщина говорит, и я… я благодарна ей за откровенность. Благодарна просто слышать, как кто-то говорит об этом. Словно это в порядке вещей.

Она пронзительно смотрит на меня, словно заглядывая в душу, и спрашивает:

— У тебя есть близкий человек, отмеченный Проклятием?

Инстинкт самосохранения кричит, чтобы я солгала, и поэтому, естественно, отвечаю:

— Да.

И как бы глупо ни было выдавать эту информацию незнакомке, чувствую невероятное облегчение. Гордость.