Между жизнью и смертью (ЛП) - Кот Жаклин

— Тогда я буду молить богов, чтобы ты никогда не узнала, каково это — видеть, как их пожирает пламя.

Ее слова вызывают дрожь по коже, но не из-за предостережения, которое она озвучила, — нет, просто ее слова кажутся такими… пророческими. Возможно, еще и мой недавний кошмар сыграл свою роль.

— Эй! Крестьянская шлюха! Попрошайничать на улицах короля запрещено! — рявкает солдат, его металлические доспехи звенят, пока он направляется к нам — здоровый мужик, упивающийся своей властью над беспомощной женщиной и маленьким ребенком.

Вот кого выбрал король сражаться за него.

Встаю и заслоняю их собой, словно щит против цепного пса, взращенного королем.

Женщина нежно сжимает мою руку.

— Пожалуйста, нам не нужны неприятности. Мы уйдем, — шепчет она.

Оборачиваюсь и вижу, как женщина берет мальчика за руку и быстро ведет его по улице, усеянной коричневыми и желтыми пятнами только что опавших листьев. Солдат, бросив на меня грозный взгляд, разворачивается и уходит.

Когда он поворачивается ко мне спиной, показываю ему средний палец, а затем неторопливо направляюсь к старому каменному зданию на углу улицы.

Над головой скрипит ветхая деревянная вывеска, которую легкий ветерок раскачивает взад-вперед. Название «Хромая Кобыла» написано простыми черными буквами, словно в попытке рассеять раздвоение в глазах у постоянных посетителей, злоупотребляющих здесь выпивкой. Эта таверна не самое лучшее заведение в городе. Она славится своим пивом, которое по вкусу напоминает лошадиную мочу, не самыми знойными барменшами и обилием карманников.

С трудом толкаю деревянную дверь на провисших петлях, со скрипом царапая дном пол. Переступаю порог и чувствую, как подошва ботинок прилипает к широким деревянным доскам. Поднимаю ногу и смотрю на прилипшую грязь, та же липкая субстанция прокрывает весь пол в зале. В нос бьет резкий запах прокисшего эля.

Я морщусь.

— Похоже, вчера тут была целая толпа, но, думаю, этого следовало ожидать, учитывая, что было полнолуние, — говорит Калеб, шлепая мокрой шваброй по полу, с кухонным полотенцем на плече.

Кроме Калеба, меня и нескольких мышей, в таверне никого нет. В камине не горит огонь, и прохладный ветерок, спускающийся по дымоходу, гуляет по зданию. Но он, похоже, только рад этим порывам прохлады. Его лоб блестит от пота, а щеки раскраснелись.

Его слова многое объясняют: Богиня Света была дочерью Луны, поэтому полнолуние считается хорошим предзнаменованием, и люди обычно празднуют. В летние месяцы, когда солнце в зените своей силы, празднования устраиваются в честь Лорда Света, наследника Солнца.

— Это точно, — отвечаю ему.

Подхожу к барной стойке и ставлю корзину на свежевымытую поверхность. Сама стойка представляет собой просто деревянную доску, установленную на двух бочках по краям. За барной стойкой у стены расположена пирамида из бочек в три ряда, в них хранится печально известное пойло — в некоторые вставлены краны.

— Еще не жалеешь, что взялся за эту работу? — спрашиваю, присматриваясь к стульям в поисках самого чистого.

— Кто-то должен приносить деньги в дом, — говорит он, подмигнув, а затем продолжает драить пол. Он останавливается и смотрит на меня. — Хочешь, принесу тебе выпить?

— Тебе придется заплатить, чтобы я выпила это, — фыркаю.

— К этому вкусу нужно привыкнуть, — усмехается Калеб.

С вызовом поднимаю бровь.

— Не верю, что можно привыкнуть к вкусу лошадиной мочи.

— Ты удивишься.

Он ухмыляется, запихивает потрепанную швабру обратно в ведро и тащит его к задней двери, используя ручку метлы для управления. Мышцы на его предплечьях напрягаются, когда он поднимает ведро, распахивает дверь плечом, и выплескивает грязную воду в переулок.

Ведро на колесиках — одно из изобретений Калеба, которое он смастерил для хозяйки таверны, пожилой женщины. Больная спина больше не позволяет ей поднимать тяжелое ведро, а ей так хотелось продолжать заботиться о таверне, и колесики дали такую возможность.

В этом весь Калеб — всегда старается сделать жизнь людей лучше.

Когда он возвращается с пустым ведром, я быстро подхожу к нему и накрываю ведро рукой, собираясь призвать воду.

Калеб отталкивает мою руку.

— Нет, Сейдж, не здесь, — он начинает говорить тише. — Что, если кто-нибудь увидит?

Демонстративно осматриваю пустую таверну, затем наклоняюсь и с наигранно серьезным тоном произношу:

— Не думаю, что мыши кому-нибудь расскажут.

Как по команде, мимо пробегает мышь, ее маленькие коготки цокают по половицам. Она ныряет между двумя бочками, несомненно, возвращаясь в свой прогрызанный домик в стене.

Мы с Калебом уставились на то место, где скрылась мышь, и расхохоталась.

Глава 4

Остаюсь с Калебом до конца смены, помогая ему с уборкой, и хотя он благодарит меня, когда мы уходим домой, мои намерения не такие уж благородные. Всё дело в том, что наша хижина — последнее место, где сегодня стоит находиться хоть какому-нибудь живому существу, кроме Эзры, но она особый случай.

Утром, перед уходом, я заметила на столе банку с ферментированным кроличьим пометом, и стразу стало ясно — сегодня она готовит мазь для миссис Стоддард. Это особенное варево Эзры настолько отвратительное и оскорбительное для обоняния, что удивительно, почему лес вокруг не вырвался с корнями и не оставил хижину стоять в одиночестве. Конечно, Эзра открывает окно, чтобы проветрить, но всех окон Эденвейла не хватит, чтобы избавиться от этого запаха.

Как бедная миссис Стоддард каждую ночь наносит это на ноги — одним богам известно. И как её бедный муж остается рядом с ней…

Это настоящая любовь.

— Я бы остался ночевать в Меристоуне, если бы знал, что Эзра сегодня будет делать мазь для миссис Стоддард, — говорит Калеб вздыхая, пока мы идем домой по тропинке, усеянной ветками и опавшими листьями, хрустящими под ногами. Он снова вздыхает. — После прошлого раза мне потребовалась неделя, чтобы восстановить обоняние.

Мои глаза расширяются. О да, как я могу забыть прошлый раз? Смертельная партия.

— Тебя даже дома тогда не было! — шиплю я, чувствуя, как дух соперничества между братом и сестрой наступает мне на пятки в соревновании «Кому хуже».

— А моя кожа стала фиолетовой. Фиолетовой, Калеб!

Он закатывается от смеха.

— Ах да, точно! — он пытается вздохнуть между приступами смеха. — Торговцы от тебя шарахались, потому что думали, что у тебя фиолетовая лихорадка.

Его смех перерастает в истерику, он хватается за живот, как будто ему больно так сильно смеяться.

— Заткнись, гиена.

Он отвечает ухмылкой в стиле «разве можно меня винить» и берет себя в руки, вытирая слезы. Хотя время от времени накатывающие воспоминания пробивают его на смех.

Демонстративно закатываю глаза и быстро отворачиваюсь, скрывая улыбку.

— Помнишь, в детстве мы придумали тайный язык жестов, чтобы разговаривать, не привлекая внимания Эзры?

— Конечно, помню.

— А какой жест ты помнишь лучше всего?

— Как ни странно, этот.

Он поднимает руку и дважды стучит двумя пальцами по месту над сердцем. Так мы помирились после одной из наших детских ссор. Один стук — означает, что нам жаль, а второй — что мы любим друг друга больше всего на свете.

Не могу не улыбнуться.

— Мне тоже он запомнился лучше всех.

Весь оставшийся путь до хижины мы шутим, подкалывая друг друга, как и всегда. И хотя мы не связаны кровью, нам это никогда не мешало быть семьей.

Когда мы возвращаемся в нашу хижину, там пахнет… приятно — мятой и деревом. Камин не растоплен, а Эзры нет.

То, что она ушла, не сказав ни слова, не было чем-то необычным. На самом деле, она делает так довольно часто.

Меня вдруг накрывает воспоминание.

Полные тревоги глаза двенадцатилетнего ребенка смотрят в окно, стекло дрожит от страха под сильными порывами ветра. Метель бушует уже три дня, наметая горы пушистого белого снега — того самого, в котором можно играть часами, не замечая пронизывающего холода.