Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

— У него уже есть. Эстарий Тархял. Так его зовут.

3

Розовый кварц

— Мар, выйди, — сказал близкий голос в… нигде.

— Я буду за дверью, — ответил тоже близкий, но другой, затем раздались звуки шагов.

Она взяла его за руку и нигде отступило, а боль, пробивающая насквозь, долгая, как сквозняк, и неизбывная, как отчаяние, осталась. Общая на двоих. На троих. Из-за двери тоже тянет. Все пропитано болью. Пронизано. Прошито. Еще сколько? Сколы, осколки…

— Что они сказали? — спросила Мика.

Лицо маской, глаза бездны. За дверью еще одна бездна в маске спокойствия. Бездна на двоих. На троих. У него тоже в груди дыра.

— То же, что и ты. Нельзя жить с пробитой головой. Но ее тело еще живет, и от этого… — близкий голос будто чужой, будто со стороны, сломленный, бесцветный, как все, как ничего, целая бездна ничего. И боль. Вспышкой. Злости и обиды. Отчаяния. — Но ты — выжила!

Он кричал ей в лицо, а она собрала его руки в свои. Заставила сесть. Смотрела на дно души. Распахнула крылья из тьмы, тени и звездного света, прятала от мира, грела огнем души и горела от боли.

— Она не я, тень Эфар. Но я бы с радостью легла туда вместо нее. Ты знаешь.

Ее голос такой же. Сломленный, бесцветный… И бездна. Сочувствия

Он уже давным-давно был никакой не тень. Тень — это наследник, Найниэ теперь тень, а он — тайн, тень айэ, глава по наследованию. Но упрямая искра продолжала звать его теном, и он не поправлял. Найниэ… Сын наверняка с другими детьми Холин и наверняка все сидят по углам, но в одной комнате, а он вот тут, потому что… Потому что.

— Это бессердечно, жестоко и эгоистично, идти к тебе за утешением. Прогонять Марека. Она ваше дитя.

— Она твой свет, тень Эфар. А ты мой. И не ты ли мне все время твердил о шпионах и беспринципности? Побудь пока шпионом. Немного. Пока Мар держит себя в руках. Ты знаешь, какой он, когда ему больно.

— Когда больно — все одинаковы. Одинаково одиноки.

— Это не про нас. Про всех нас.

— Очень давно и очень далеко отсюда такие, как я, уходили вслед за своим светом. Сейчас я малодушно жалею, что это другой мир, и не все наши правила работают здесь.

— Пусть. Ты не обязан всегда быть сильным. Сейчас оставь как есть, а завтра придумаешь что-нибудь, чтобы стало лучше.

— Чтобы стало иначе, так она говорила.

— Чаще всего иначе и есть лучше, тень Эфар. А теперь…

— Теперь я пойду, искорка. Оставлю тебя с Маром, — перебил он. — Ему тоже больно. Ты его свет, а она ваше с ним дитя. А я пойду к ней, буду рядом, пока она жива хотя бы так. Они не смеют мне отказать быть подле нее, ведь это мой медцентр.

— Точно. Будут упрямиться, напомни. А я напомню тебе, тень Эфар. Свет без тепла ничего не значит.

4

Сапфир

Реанимационный бокс, который сотрудники между собой называли колыбелью, и правда был похож на колыбель. Другие ассоциации Альвинe от себя гнал. Впрочем, одна была вполне ничего.

Свет чужого мира, такая же звезда в коконе тьмы, Мале́на Арде́нн-Пешта баловала дочь Эленар сказками своей другой жизни в другом мире, а Эленар при случае делилась.

Это была история о красавице, уснувшей долгим сном в хрустальной колыбели, и спавшей до тех пор, пока не менее прекрасный и благородный юноша не пробудил ее поцелуем истинной любви.

На моменте с поцелуем в комнату вошел ведан Пешта и разогнал вполне невинные посиделки. Очень уж ревниво, феникс, Вечное пламя, оберегал свое единственное дитя от мимобеглых эльфов. Не менее ревниво, чем темный магистр Холин.

Но мироздание не проведешь. Все те, кто держат миры на золотых нитях, повторяют судьбу друг друга. Вóрнан Пешта отсрочил гибель жены, поймал ее над обрывом, они продолжились в дочери, а та — в своих детях. Альвинe же задумал иное. Отсрочить не выйдет? Он попробует обмануть.

Колыбель поддерживала подобие жизни в теле Элены, раздувала едва тлеющую искру.

Эстарион, всегда безумно ревновавший его к Даре, замкнулся. Он и раньше сторонился общения. Все, кто не мят, были для него словно пустое место. Теперь и подавно.

«Ненавижу тебя», — сказал мальчик после единственного визита к колыбели и попросил Вид-Арена поселить его вместе с остальными илфирин.

Сначала овдовевшего танэ Эфар жалели, затем смотрели беспокойно, затем называли безумцем, затем забыли. Всего-то подождать несколько лет. Десяток. Два. Хватало других проблем для обсуждения, чем лежащая в коме жена старейшины.

Он вновь начал бывать на людях, создавал видимость жизни, но вся его жизнь сейчас была сосредоточена на тлеющей искре, оставшейся от его света.

Сегодня Альвинe был здесь не просто посидеть рядом.

Вторая колыбель, внешне точная копия той, в которой лежала Элeна, была готова, проверена, подключена. Все, кто задействован в эксперименте, добровольно прошли эм-кодирование и забудут обо всем, что произойдет или не произойдет здесь совсем скоро. Кроме одного.

Вид-Арeн. Короткие серебристые волосы, спокойные глаза цвета сумерек, строгий костюм и обязательная яркая деталь. Не обязательно видима всем, но присутствующая. Иногда это были носки с глупым рисунком, иногда вышибающая слезы из глаз подкладка пиджака. Сегодня… кажется, сегодня была только тишина.

— Танэ Эфар, я обязан спросить. Вы уверены?

Альвинe смотрел на свой свет. Когда смотришь на свет, ничего другого уже не видишь.

— Да. Я уверен. Одновременно, Вид-Арeн. Она родится снова. Я дождусь. Я умею. Это единственное, что я делаю идеально.

— А если что-то пойдет не так?

— Все обязательно пойдет не так. Такого никто никогда не делал. Ни один из тысяч тестов на симуляторе не может спрогнозировать все. Даже она не могла. А она могла очень многое. Живое серебро в моей крови поможет пройти метаморфозу. Однажды уже помогло. Я верю, что поможет и в этот раз. Но если всё пойдет совсем не так, тогда вы отключите мой бокс, выйдете за дверь и запустите протокол «Другой вариант». Вам ясно?

— Да, танэ.

Серые глаза сомневались.

Альвинe видел, как Вид-Арeн выходил из магмобиля с футляром, в котором хранил скрипку с зерном души. Это был еще один «другой вариант».

Долгое общение с темными сказывалось. У некромантов всегда есть «другой вариант», даже если нет никаких вариантов. Самое сложное — не воспользоваться. Отпустить. И Марек, и Мика справились. Они, те, кто в силах заставить трать отдать, что взяла, отпустили. А он не смог.

Он придумал кое-что иначе.

Серые глаза Вид-Арена тревожились. У инквизитора и первого… старшего илфирин были сомнения. Пусть. Главное, что у Альвинe сомнений не было.

— Вы ведь понимаете, — холодно произнес Альвинe, — что пока что я все еще в силах вам приказывать. Сломить ваше сопротивление и преодолеть физиологическую невосприимчивость Голосу, которым вы сами обладаете, и вы исполните все, что я захочу. Но это было бы не честно. Я все же считаю вас другом, светен.

— Да, танэ. Я благодарен. Особенно за друга.

— Вид-Арeн…

— Да, танэ Эфар.

— Одновременно.

Гладкая поверхность купола колыбели отразила поблекший взгляд цвета тусклой, словно присыпанной пеплом, бирюзы. Не бирюза уже, старое серебро. И волосы выцвели. Все серое. Только внутри — теплая искра.

Он отступил к стоящей позади капсуле, сел, затем лег. Не отводя взгляда от бесконечно дорогих черт. Чтобы не забыть, чтобы вспомнить, чтобы снова быть живым.

— До встречи. До скорой встречи. И только посмей не… Невозможно не вернуться, когда так ждут, помнишь? Я с тобой. Я с тобой, свет мой.

С едва слышным шелестом опустился купол.

— Иду к тебе. Весь, сколько есть. Завтра, сейчас, всегда. Потому что…

ЧАСТЬ 5. Иначе. 1

Я вошла в наше убежище и, только закрыв дверь, позволила себе слезы. Одиночество оглушало. Всё казалось серым. Глаза под закрытыми веками саднило, будто в них насыпали пепла из камина, если слишком сильно дунуть. Слезы не помогали, только сильнее жгло.

Я захотела, и они перестали течь.