Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

На жене главы Магического надзора Нодлута по случаю торжества были такие туфли, а значит, без поддержки никак.

— Поздно, — ерничая и одновременно умиляясь, а так же стараясь улыбаться не слишком широко, произнесла она. — Рикорд снял на магфон. И Найниэ тоже на случай, если ты надавишь на сына авторитетом. И вообще, кажется, тут практически все присутствующие, кто от сияния не ослеп, видели. Но ты же знаешь, что эльфы к сиянию индфферентны, так что готовься, что тебе эти слезы до конца жизни вспоминать будут. Хо-олин... Ты такой сладенький, как местный цитрусовый десерт — Она пощелкала пальцами, припоминая. — Элиме. Точно, элиме. Так бы и сожрала. Хо-о...

— А где Нелдэ и Канта? Куда этих девчонок опять унесло? Ушастые проныры уже отжали у меня одну дочь, — продолжал ворчать Холин и исключительно от нервов споллз рукой куда ниже талии жены, чем обычно считалось приличным на людях и при эльфах тоже. Ему тоже было никак без поддержки.

Мика, тем самым местом почуяв, что терпение супруга на грани, принялась ненавязчиво разворачивать его к шатру, под которым организовали фуршет для гостей.

Увидев возможность по-быстрому утолить хоть какой-то голод, темный магистр слегка воспрял.

— Мар Холин! Я тебе к этой еще двух дочерей вдобавок родила. Не жмотничай и не ной, — уговаривала Митика.

— Я не ною, я разумно опасаюсь.

— Ты бы лучше Пештина опасался.

— А что не так с Пештиным? — вскинулся некромант. — Он, в отличие от этих осиянных светом лукавых двуличных раздражающе правильных поганцев, нормальный темный.

— Угу, очень, особенно его перья из зад...

— Из между лопаток, как и у тебя, — возмущенно поправил Мар, прислушался: — Кто там опять ржет лошадью из кустов?

— Это твой сын и Найниэ.

— С магфонами, — обреченно произнес темный.

— Угу, — хрюкнула в кулачок Мика.

— Глянь...

— Лучше посмотри на дочь, банкетные столы от тебя никуда не денутся.

— Столы, может, и нет, а вот еда... Иначе зачем ты тогда меня к ним ведешь? Ага, это тактическое отступление?

Молодая пара, уже муж и жена, сияющие тем неуловимо теплым светом, какой отличает беззаветно любящих друг друга существ, приблизилась. Впрочем, сияния доставало и от венчальных нарядов. Один парадный венец еще стоил.

— Я говорил тебе, свет мой, что его проще отловить у кормушки, а безопаснее в процессе кормления, — прозвучал приятный мелодичный голос с толикой всепрощающего снисхождения и поддевкой. — Не шипите, Холин. Ваши слезы умиления...

— Бешенства.

— Бешеного умиления, — не без удовольствия поправился эльф, — видела вся долина и... большая часть Нодлута. Все же не рядового толка событие, а свадьба главы дома Эфар.

— Что? — насторожился Холин.

— Трансляция, — округляя глаза одними губами произнесла Дара Элена, отвечая отцу.

— Вот бездна... Предательница. А ты, — темные глаза, только что с восхищением и любовью глядевшие на дочь, укоризненно скосились в сторону супруги, — прекрати хихикать. Я все слышу.

— Да, магистр Холин, — ответственно кивала Митика, — как скажете, магистр Холин...

— Я обожаю тебя, па. — Дара использовала запрещенный прием и повисла у сурового главы надзора на шее, щедро припорошив непроницаемо-черный рукав лазурными блестками с невестиного букета. — Если тебя это утешит, мы с Альвине поспорили. Я утверждала, что ты растрогаешься до слез, а он упрямо твердил, что нет, и теперь до самой окончательной смерти обречен передвигаться на красном.

2

Рубин

Альвине забрел в операторскую случайно. Дежурный вышел. Исходила паром оставленная на столе чашка, забавно подвернул колесики стул, прислонившись круглой спинкой к краю столешницы. В мониторах неподвижно, чуть помигивая, отображались картинки с визоров в инкубаторных боксах. Табло с обратным отсчетом, ячейки с капсулами инкубаторов. Очередная бесплод... безрезультатная попытка. Другое слово отдавалo горем. Горечью. Виной. Лязгало инструментами. Смотрело отчаявшимися глазами целителей. И другими глазами.

— Прости, свет мой. У меня опять не получилось.

Никакое мастерство, никакая наука и никакая магия не сможет помочь, если мироздание против. Он обрел свой свет и не просил о большем. А зря.

Мир решил: «Вон у тебя их сколько. Зачем еще?»

На одном из мониторов возникло движение, которого там быть не могло. Время диагностики и обслуживания днем, а сейчас ночь.

Длинная сорочка, а поверх — его собственный домашний халат плащом. Она обожала носить его халаты, хотя своих было более чем достаточно, поэтому, когда ей пришлось остаться в центре, Альвине первым делом принес халат.

Долго сидел с ней после.

Она сбросила подушку на пол и лежала на скомканном халате головой. Альвине сидел на полу, оперившись плечом о край кровати, а Элена держала за руку и прятала эту руку под халатом, как величайшее в мире сокровище. Только так и уснула. А он посидел немного еще, а потом пошел бродить по коридорам, разматывая тоску. Свою. Ее.

— Элена...

Он коснулся пальцами монитора, и она посмотрела прямо в визор. Ее губы шевелились, будто она пела для тех, кто находился в инкубаторах.

Альвине спустился в бокс.

— Зачем ты встала, свет мой? Ты так слаба.

— Я поспала. Мне лучше.

Губы снова беззвучно шевельнулись, мелодия продолжилась, вибрируя на краю сознания.

— Они еще не слышат, — сказал Альвине, подтягивая сползшую с плеч ткань обратно и чуть придерживая. Коснулся губами темноволосой макушки. Щекотно. Тепло. Горько.

— Это несправедливо, они должны быть внутри матери, слушать стук ее сердца, греться от ее тепла, слушать, как она поет. Я подумала, что им никто не поет, и пришла. Там у входа... цыфры бегут обратно. Время почти вышло. У них всего несколько дней, и их жизнь прекратится, не успев как следует начаться. У них нет матери, только трубки, капсула и свет, лишенный живого тепла. Вдруг поэтому они перестают расти и угасают? Я подумала, пусть хотя бы... Только певец из меня неважный, тут я в маму пошла. Поможешь?

— Что ты поешь?

— Это, — она посмотрела темно-синими безднами глаз и открыла бездну своей души, которой звучала в мир.

— То, что ты поешь, не колыбельная, родная. Это созидание. Они похожи.

— Это колыбельная. Вид-Арен играл ее осколку души первого голоса мира, чтобы он смог наконец уснуть и обрести свет и покой. Просто слушай-дыши-звучи со мной, как всегда. Это совсем простая мелодия. Давай сначала. С любого начала. Три-четыре...

Он слушал ее, как всегда, и тихо подпевал светом и теплом. Ей, а не очередной партии неудавшихся эмбрионов, а она — им. И тому, кого потеряла меньше суток назад. И тем, кого потеряла годом и тремя ранее, так и не сумев доносить.

— Будет слишком эгоистично взять одного себе? — вдруг сказала Дара, обрывая мелодию.

— Элена...

— Сам подумай, свет мой, раз я не могу выносить наше с тобой дитя, может у меня получится стать матерью для одного из этих?

Альвине не смог вынести взгляда и кивнул.

— Тогда... Пусть это будет он, — изящная кисть легла рядом с полоской маркером, на котором значился порядковый номер и шифр генетического набора, руны Фа и Лодэ.

— Кровь Фалмари слишком близка Эфар, — попытался возразить Альвине, — если твое тело не принимает мою, все может окончиться точно так же, и ты снова...

— У меня хорошее предчувствие, — перебила Элена.

— Уверена, что не хочешь передумать? — предпринял еще одну попытку отговорить он, но Дара качнула головой.

Она выбрала. До того, как пришла. До того, как попросила петь с ней вместе. Она любила. Всегда. Может быть, даже ждала именно это дитя, потому что слишком многое знала о том, что случится «до». Тоже всегда.

— Ты будешь таким красивым, — шептала она, прильнув лбом к прозрачной перегородке ячейки с капсулой-инкубатором. — Мой малыш...

— Наш. Наш малыш, — поправил Альвине, чувствуя, как бездна любви и ожидания наполняет и его. — По эльфийскому обычаю мать дает имя первенцу.