Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

В груди кололо. Кололось. Я просунула пальцы между пуговиц, достала из бюстье смятое перо. Край больше не тлел, теплая пушистка стала влажной и слиплась, торчала иголками, да и всё перо, растрепалось сжежилось, будто от озноба. Спрятала обратно. Там теплее.

Встала, подошла к зеркалу. Оттуда на меня смотрело чудовище.

— Вся в трещинах, — сказала я-здесь.

— Это не трещины, это кракелюры, — ответила я-там. — Болит?

— Болит, — согласилась я-здесь.

— Зачем тогда приняла дары?

— Потому что.

Чудовище обиделось и пропало.

— Всё хорошо, — соврала я себе и для пущей правдоподобности улыбнулась, трещины стали заметнее, в них мерцало серебром, складываясь в угловатый рисунок не то лозы, не то вьюнка.

Отвернулась. Вообразила себя хозяйкой и отправилась раскладывать вещи, что взяла с собой. Плащ путался в ногах, хватал за руки. Сняла.

Взяла чистое белье и забралась в пенал душа. В мобиле, в котором я ехала из Идир, и то было просторнее, зато — три минуты. Ровно. Вода перестала течь, меня обдало потоком воздуха, я вышла.

Солнце тоже. Сквозь щели пласт-шторы сочился свет, резал сумерки. Я застыла на пороге ванной. Показалось вдруг — войду в комнату и тоже порежусь. Осторожно прошла к панели, за которой прятался гардероб. За плащом. Набросила на себя, укрывшись с головой, чтоб стало темно, и, спотыкаясь, добралась до постели. Подобрала ноги.

Было темно, подкладка шуршала, как осыпающиеся лепестки.

На краю площади в Идир и вдоль внешней ограды рос кустарник. Он цвел небольшими блекло-розовыми душноватыми цветами и красиво увядал. При сильном ветре вздернутые в воздух вылинявшие лепестки становились похожи на снег. Осенью, когда кусты покрывались иголочками изморози, удержавшиеся на ветках лепестки пахли особенно сладко. Почти так же, как подкладка плаща.

А я думала, что больше не пахнет. Или я вру.

От аромата было горько и больно. Я начинала дрожать, вспоминала руки и губы жадные, жестокие, отчаянные. Я боялась это чувствовать. Я хотела, чтобы пришла моя тьма. Я ждала. Я уснула.

Мне снилось, что горло болит от слов, и слышался чей-то крик в... нигде. Мой?

Потом меня обняли, и стало хуже.

— Ты пришел, — сказала я, не открывая глаз, высовываясь из кокона и подбираясь повыше, туда, где на шее быстро биллас горячая жилка.

— Пришел, — тепло вздохнула тьма.

— Устал?

— Устал.

— Голодный?

— Нет. А ты?

— Наверное. Да. Я не помню, когда елa.

Морион шевельнулся, чтобы встать, и я попросила не зажигать свет. Я не хотела света. Мне нужна была темнота. И горячая жилка. И поесть. Наверное.

Я немного посидела и послушала, как Мор хозяйничает в нише с кухней. Затем оттуда потянуло чем-то съедобным. Приоткрыла глаза на щелочку, убедилась, что по-прежнему темно, и открыла совсем. Прокралась к кухне.

У Мориона зрачки светились. Он придвинул ближе ко мне высокий табурет, как у стойки в баре, поставил на узкий язык стола тарелку.

— Ты сияешь, — сказала я. Что в тарелке, видно было плохо, и я приниклась.

— Ты тоже. Если не поешь, совсем прозрачна станешь. Это белковый суп. Из концентрата. Вкусный. Это единственное, что я умею готовить относительно прилично.

Я ела, он смотрел, мерцая синими искрами. В темноте было хорошо. Уютно. Серое на сером. И искры.

Он не спрашивал, почему я здесь, как надолго. Совсем ничего не спрашивал. Я тоже его не спрашивала. В убежищах положено прятаться, а не неудобные вопросы задавать.

Потом мы просто лежали рядом. Морион иногда чуть поворачивал голову, чуть вытягивал губы и чуть касался меня. Лба, переносицы, вздрагивающих от прикосновения ресниц. Иногда я тоже поворачивала голову, тогда касался доставалось кончику носа или губам. На губах Мор замирал, будто ждал, отзовусь или нет. Я бы хотела. Но...

Я взяла его руку и прижала к себе. Туда, где кололо.

Горячая. Дышу. Легче.

— На что похожа тьма?

— На тебя самого. Всегда только на тебя. Потому что мы отдаем Ей часть нашей плоти и сути. И когда к ней обращаешься, Она отвечает голосом самого близкого, которого нет. Голосом того, кому не соврешь, несмотря ни на что.

— Чьим голосом она говорит с тобой?

— Голосом матери. И твоим. Это пугает меня.

— Почему?

— Потому что матери нет, а ты есть. И когда ты вот так говоришь со мной в темноте...

— Ты всегда можешь меня поцеловать, чтобы убедиться, что я — это я. Мне нравится, как ты меня целуешь, Мор Хо-Лайне, — призналась-решилась я.

— Мне тоже нравится тебя целовать, звездочка, — тепло улыбнулся он.

— Почему тогда ты еще ни разу не решился на нечто большее, чем поцелуи? — спросила-отважилась я.

— Я не хочу делать тебе больно. Даже так. Не хочу ранить тебя.

— Или себя.

— Или себя, — повторил Морион.

— Это жестоко.

— Это честно. И потом, ты еще многого не знаешь о поцелуях.

— Покажешь мне? — попросила-доверилась я.

— Обязательно, но сначала я должен отвести тебя кое-куда.

— Куда?

— К Ней. Она говорит со мной голосом матери. Она единственная мать, какая у меня есть, и я хочу показать тебя ей, как сын. Это будет правильно.

— Сейчас?

— А зачем тянуть?

— Но ведь сейчас ночь...

— Глупый светлячок. Еще даже не вечер. Ты просила, чтобы было темно. Я сделал темно. Когда ты пришла?

— Не могу понять. Была ночь, потом рассвет, наверное. Потом я спала, потом...

— Что последнее помнишь?

— Мы были в «Осколках» вчера...

— Позавчера.

Я сглотнула.

— Мы были в «Осколках», потом ты уснул, а я вернулась в... вернулась к...

Живое серебро растекалось по коже, заполняя шрамы и трещины, сияло рисунком лозы, делало целым, не хватало, кричал...

— Я ненавижу ее. Я хочу ее. Я боюсь ее коснуться. Я готов ее растерзать. Влезть под кожу. Быть его. И чтобы она была во мне так же, как я хочу в ней быть. Это разрывает меня на части. Это! меня! убивает!

Дороже света мне твоя любовь,

Нужнее света...

Живи...

— Здравствуй, Элена.

— Здравствуй, Эллевиен.

— Ты плачешь, свет мой.

— Ты тоже.

— Я так долго тебя ждал. Все мои жизни.

— Я так долго к тебе шла. Все мои жизни.

Я прижала уши ладонями, руками, что есть силы, до звона, но голоса... голос продолжал говорить, шептать, кричать, дробясь на осколки.

— Это меня убивает... Так долго... Все мои жизни... — пробормотала я и вцепилась в Мориона. — Спрячь меня, спрячь, — надрываясь, шептала я, — возьми... Что хочешь возьми, только спрячь. Мне так холодно, Мор, так страшно... Немного тепла...

Дергала пуговицы на рубашке, протягивала запястья с тлеющими под кожей угловатыми трещинами и царапала себя, достать их хотела, чтобы не дергало, не резало, чтобы не билось... Эф... Феррат...

Начарованная ночь прыснула по углам, зашипела, от меня било дрожащими лучами. Морион терпеливо надевал рубашку обратно на ходячие худонм плечи, затем завернул в сброшенный в суматохе плащ, прижал так, что стало не вдохнуть, сказал: «Тьма, чтобы беречь», силой открыл мне рот и вдохнул вместо меня. Вдохнул в меня тьму с колючими звездами.

Вскоре я затихла и успокоилась. И снова никаких вопросов.

Морион попросил меня одеться.

— Куда?

— Как и собирались. Теперь уж точно нужно пойти. Мой финт временный. Я силой поделился, как ты делилась со мной светом. Я попрошу Ее, Мать, чтобы спрятала. Это будет надежнее. И... — Он улыбнулся. — Я ведь обещал тебе поцелуи.

2

Мы долго ехали к окраине. Подъемник, мобиль, монор, грязный и душный. Я дважды видела в замызганное окно, в просвет между брошенными ульями, могильник мертвого города. Ветер снаружи был злой. Бросал в стекло серые хлопья не то снега, не то пепла. Потом развязка и другой монор.

Шли пешком. Плохо пахло, воздух был пропитан сладковатым тошнотворным запахом гниющей органики и чем-то резким.

— Здесь живут? — потрясенно удивлялась я.

— Здесь работают. Промзона. До конца смены еще часа два, поэтому никого нет. Мы успеем вернуться, пока не прогудит. Добираться обратно с донками и конченными, которых берут чистить отстойники за три мига за смену, то еще удовольствие.