Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор

На третьем этаже более людно. Из разных палат доносятся голоса. Кто-то смеется, кто-то плачет — все эти сумбурные человеческие эмоции, которые в больницах концентрируются в густые миазмы. Я пробираюсь сквозь них, словно плыву в сиропе, каждый мой шаг выверен. Мой пульс учащается в замкнутом пространстве, в окружении запахов и звуков, которые возвращают меня в более мрачные времена. Рана на голове пульсирует в такт каждому удару сердца.

Каждая пульсация напоминает мне о ней.

Как и каждый ебаный огнетушитель.

Палата 314. Дверь приоткрыта, и я уже из коридора слышу спор.

— ...абсолютно нелепое правило!

— Мэм, правила больницы требуют...

— Не «мэмкайте» мне тут, юная леди! Я хожу на своих двоих в два раза дольше, чем вы живете на свете!

Я толкаю дверь и обнаруживаю хаос. Моя приемная мать, метр с кепкой ростом, сидит, откинувшись на подушки больничной койки, а её левое запястье и кисть закованы во временный гипс. Её каштановые волосы, обычно тщательно уложенные, торчат в разные стороны, словно она от расстройства то и дело пропускала сквозь них здоровую руку. На ней бледно-бирюзовая больничная рубашка, в которую, я уверен, её заставили переодеться силой.

— Вэл! Как раз вовремя! — её покрасневшее от гнева лицо светлеет, когда она видит меня, и что-то в моей груди делает ту самую дискомфортную вещь — пытается испытать эмоции, для которых я не создан. Я давлю это на корню. — О, отлично, ты принес эклеры! Калеб делает лучшие эклеры в провинции, клянусь.

Калеб поднимает взгляд — он стоит у кровати, всё еще в своём пекарском фартуке, в котором, должно быть, и примчался сюда несколько часов назад.

— Спасибо, что закрыл для меня пекарню, — говорит он мне. — Я даже не подумал об этом, когда мне позвонили.

Я пожимаю плечами, ставя белую коробку с эклерами на тумбочку рядом с кувшином для воды.

— Перевернул табличку и запер дверь. Снаружи ждали покупатели, но они переживут.

Медсестра бросает на меня отчаянный взгляд:

— Мистер Картер, возможно, вы сможете объяснить своей маме, что она не может поехать домой до операции?

— Я еду домой, — поправляет её мать. — Я вернусь завтра, но мне нужно кое-что сделать, и я не позволю этой корове испортить мне день.

— Дженни Томас? — вздыхаю я, уже зная, к чему всё идёт.

И, словно я выдернул чеку из гранаты, мою мать прорывает на рассказ.

— Эта коварная, подлая, завистливая сука! — она драматично взмахивает рукой, прямо в гипсе, едва не опрокинув кувшин с водой. Рэй, моя приемная сестра-бета, ловит его без лишнего шума. Она участвует в этом танце дольше меня. — Мы на конкурсе выпечки — ежегодном церковном конкурсе выпечки, ты знаешь о каком я, — и я несу свой трехъярусный кленовый торт. Три яруса, Вэл! Ты знаешь, как тяжело удержать в равновесии три яруса?

Я прохожу в палату, отмечая положение каждого. Мой брат-бета Калеб у кровати, надежный и терпеливый в своём фартуке. Мой младший брат-бета Финн в кресле в углу, нервно теребящий частично сдувшийся шарик в форме розовой морской звезды. Рэй прислонилась к стене, скрестив руки на груди, с таким напряженным лицом, будто она в трех секундах от того, чтобы закатить глаза и получить за это нагоняй.

— Кленовый торт, — эхом отзываюсь я, устраиваясь на слишком маленьком стуле для посетителей у кровати. Я прекрасно осознаю, что в этой палате, полной бет, я выгляжу как великан, пытающийся сесть за детский столик на чаепитии.

— Не просто какой-то кленовый торт, — продолжает мама, воодушевляясь темой. — Это был рецепт моей бабушки, тот самый, который выигрывал на ярмарке округа семнадцать лет подряд. Слои были идеальными, Вэл. Идеальными. Только на швейцарский масляный крем с меренгой у меня ушло четыре часа.

Медсестра предпринимает еще одну попытку:

— Миссис Картер, насчет вашей операции...

— И тут эта Дженни Томас, кружится возле выставочного стола, как какой-то кондитерский стервятник. Она видит, что я иду со своим тортом — моим прекрасным, идеальным тортом — и что она делает?

— Она тебя толкнула, — устало подсказывает Калеб. Мы явно проходим через эту историю уже не в первый раз.

— Она напала на меня! — голос матери поднимается до таких высот, что мониторы тревожно пикают. — Умышленно! Со злым умыслом! Она применила ко мне силовой прием бедром так, что я споткнулась, торт полетел, а я упала, пытаясь его спасти.

— И сломала запястье, — добавляет Рэй от окна. — Потому что пыталась поймать трехъярусный торт вместо того, чтобы подстраховать себя.

— Он бы победил, — настаивает мать, а затем переводит свои карие глаза на меня. Того же теплого карего цвета, который унаследовали все мои братья и сестры, как и её темно-каштановые волосы, тогда как я остаюсь очевидной белой вороной со своим серебром на серебре. — Её кленово-ореховые пирожные проиграли моим на церковном сборе средств в прошлом месяце, и она просто не могла вынести мысли о том, что проиграет снова. У неё даже хватило наглости распустить сплетни, будто я добавила эти миленькие сахарные радуги только ради того, чтобы заработать дополнительные очки в глазах пастора Бет, потому что та только что женилась на своей девушке! Ты можешь в это поверить?

Я могу в это поверить, но держу рот на замке. Справедливости ради, Оливия Картер — верный союзник уязвимых и никогда не пропускала ни одного прайд-парада, так что её намерения вполне могли быть чисты. Тем не менее, от меня не ускользает блеск в её глазах, и когда я выгибаю бровь, глядя на Рэй, чтобы узнать её мнение, губы той подрагивают в едва заметной усмешке.

— Мам, — подает голос Финн из своего угла, — я уверен, что Дженни Томас не настолько волнует...

Наша мать громко фыркает.

— О, её это еще как волнует!

Я снова ловлю взгляд Рэй. Она беззвучно произносит одними губами «помоги мне» с отчаянием человека, который справляется с этим уже несколько часов.

— Когда операция? — спрашиваю я, прерывая набирающую обороты тираду матери о различных преступлениях Дженни Томас.

Медсестра тут же пользуется возможностью:

— Завтра утром в восемь. Это простая процедура, чтобы правильно вправить кость...

— Абсолютно точно нет, — наша мать пытается скрестить руки на груди, понимает, что одна из них обездвижена, и довольствуется тем, что свешивает её с края кровати.

— Ты не сможешь печь со сломанным запястьем, — вставляет Рэй.

Мама щурится.

— Да неужели?

— Мам, — тихо говорю я. Я никогда не мог заставить себя назвать её мамой, пусть даже никогда не сомневался в её любви. — Тебе нужна операция.

Она обращает этот обычно теплый взгляд на меня, напыжившись:

— Не начинай, Вэл. Ты должен быть на моей стороне.

— Я на твоей. Именно поэтому ты останешься на операцию.

— Я совершенно точно не...

— Останешься, — я сохраняю ровный, безапелляционный тон. — Потому что, если ты уйдешь сейчас, вопреки советам врачей, кость срастется неправильно.

Это заставляет её колебаться.

— И тогда ты будешь бесполезна на кухне, — продолжаю я, наблюдая, как выражение её лица меняется с вызывающего на задумчивое. — Как ты защитишь свой титул на Празднике урожая в следующем месяце, если твое запястье срастется неправильно?

Глаза матери сужаются.

— Это нечестно. Ты используешь логику против меня.

Я пожимаю плечами, предлагая ей свою лучшую попытку изобразить настоящую улыбку. По ощущениям — как если бы зверь оскалился на лань.

— Ты научился этому у своего отца, — бормочет она, но я вижу, как её решимость слабеет. — Кстати говоря, где носит этого мужчину? Он сказал, что принесет мне кофе из того места, которое я люблю, а не это больничное пойло.

Словно по вызову, дверь распахивается, и появляется Дэвид Картер. Он балансирует картонной подставкой с четырьмя стаканами кофе, выглядя до кончиков пальцев бывшим спортсменом, который без капли смущения освоился в уютном режиме бати, повесив на одно плечо любимую лавандовую сумочку моей матери.