— Люблю… люблю, родная, люблю…
Мы целуемся, жадно, страстно, как в последний раз.
Я ни о чем не думаю больше.
Мозг выключен.
Абсолютно.
Я не понимаю, как мы оказываемся на кровати. Куда исчезает одежда.
Всё это не важно.
Вообще не важно.
Важен только он.
И я.
И мы вместе.
Господи…
Это как солнечное затмение.
Нет ничего.
Пустота.
Никого во всей вселенной.
Только его губы и руки.
Его жадность.
Жажда.
Мое нетерпение.
Сумасшествие.
Боль.
Наполненность.
Нежность.
Страсть.
Отчаяние.
Отчаяние, с которым мы двигаемся. С которым соединяемся.
Словно боимся, если остановимся — всё исчезнет.
Я не понимаю, где я, кто я, только знаю, что рядом он, мой единственный, мой самый любимый, мой курсант Лёшенька, с которым у нас была настоящая первая брачная ночь. Который меня уважал. Который любил меня.
Так сильно меня любил!
Господи…
Меня накрывает так неожиданно и сильно, что я не могу сдерживаться… я реву и кричу.
Я не помню, когда мне было так хорошо.
Не помню…
Но я знаю, что это блаженство мы испытываем вместе. Я чувствую, как он изливается внутри, чувствую жар его семени.
Господи… как же мне хорошо!
Не сразу понимаю, что за звук беспокоит.
Зудит.
Раздражает.
Телефон.
Боже… тяну руку к сумочке, достаю его.
— Мама? Мама, ты где? Что случилось, мама?
Что случилось?
Смотрю на Стерха и понимаю, что случился атомный взрыв.
Глава 14
Стерхов
Ядерная бомба. Вот что это было такое.
«Орешник» в действии.
Взрыв такой мощности, что я, кажется, всего себя в ней оставил.
Оставил. Точно.
Сейчас соображаю, что мы занимались этим без защиты.
И… мне абсолютно плевать. То есть… совсем не плевать.
Если у Полины будет ребенок — значит, будет ребенок.
Наш.
Опять.
И никуда она от меня не денется теперь.
Никуда.
Ее тело…
Аромат кожи, аромат ее женственности. Нежность ее, ласка. То, с какой страстью она мне сейчас отдавалась. Всё было в ее глазах. Я всё там видел.
Ее совсем юную. Себя. Нас.
Нашу любовь.
И нас нынешних.
Переживших столько.
И так явно друг в друге нуждающихся.
Целовал ее, проваливаясь в прошлое, словно на машине времени туда, сюда. Здесь и сейчас, вот она, такая, взрослая, сочная, страстная, горячая, готовая меня принимать.
И там, тогда, совсем девочка, наивная, чистая, краснеющая, ничего не знающая, и от этого еще более охренительная.
Сладкая.
И тогда, и сейчас.
И нельзя сказать, когда больше.
Всегда.
Всегда на грани.
Всегда нереально.
Всегда убийственно, чарующе хорошо.
Сам не понял, как это всё между нами произошло, как она позволила.
Или это я не позволил ей меня оттолкнуть.
Взял нахрапом, нагло.
Как и тогда, в юности.
Просто сказал — моя. И всё. И стала моей.
Только вот…
Да, счастья это ей не принесло.
Ей…
Союз со мной.
Пришлось доучиваться заочно, родила рано, военный городок. Я не думал тогда, каково это ей, девчонке совсем молодой, пусть не из столицы, но тоже из достаточно большого города, перебираться в такую тьмутаракань.
И мог бы, наверное, попроситься в более приличное место.
Но… тогда мне было стыдно перед товарищами. Всех распределили по разным местам. Многие получили путевки в такие вот крохотные городки, кто на Северах, кто на Дальнем Востоке.
Тогда только Соболя в Москву отправляли. Только Соболь отказался. Тоже уехал в дальние дали.
Нет, парни мне говорили, мол, жена же у тебя, ребенок будет, пожалей девку-то, оставь в городе.
Я бы и оставил.
Но она сама…
Сама…
Мы оторваться друг от друга не могли.
Представить себя друг без друга.
Любили так… до боли. Отчаянно.
Иногда чуть ли не ночь напролет.
Я потом на службе спал, получал от командира по шее… Образно, конечно.
Сейчас я тоже… дорвался.
Помню же всё…
Каждую трещинку, родинку, складочку. Она и не изменилась. Слаще стала. Острее.
Как выгибалась подо мной. Как стонала. Дрожала.
Как кончала, глаза широко распахнув…
Моя!
Моя только.
Моя!!!
Знаю, что с ним у нее такого не было.
Не знаю откуда, но ЗНАЮ!
Может, потому, что и у меня не было такого?
Никогда и ни с кем.
Да, собственно… у меня ведь и не было так… чтобы очень серьезно.
Шутил, балагурил, песни пел под гитару… Да, спал… было дело. С кем-то доходило и до этого.
Только…
Только всё не то. Всё не так.
И жениться же собирался как-то тоже… себе назло.
Себе самому хотел дать понять, что… что могу с другой. Могу!
Могу…
Нет.
Не смог.
А сейчас…
Я словно домой вернулся.
Я словно к своему берегу пристал.
К своей земле.
К своей родине. Родине!
Целовал, и голова кружилась от осознания — это она. Моя.
Входил в нее, вдалбливался как сумасшедший.
И понимал — мое оно всё. Всё мое! Всё!
И сейчас…
Не отпущу никуда.
Не знаю, что сделаю.
Привяжу.
Закрою.
Пока не скажет мне «да».
Окончательно и бесповоротно…
Думаю об этом, чувствую, как тянется куда-то.
Звук слышу.
Телефон.
Черт, как же я ненавижу телефоны!
Всё из-за них…
Если бы в тот черный день я смог ей ответить!
Может быть, мы не спасли бы сына, но мы были бы вместе, рядом.
Полина берет трубку, отвечает.
Я слышу голос ее дочери.
— Мама? Мама, ты где? Что случилось, мама?
Полина смотрит на меня.
Глаза широко раскрываются.
Словно она только сейчас понимает, что натворила.
Пытается выбраться, встать, но я не даю.
Держу крепко.
— Пусти… — почти шипит, тихо, одними губами.
Головой качаю.
— Пусти! — еще раз приказывает, зубы сжав.
— Мама, ты где?
— Марго, я… я сейчас вернусь, я…
— Мам, ты с генералом, да? Всё нормально? Просто…
— Да мы… разговариваем. Всё хорошо.
Разговариваем.
Ну да…
Ну, не скажет же она дочке-подростку, что мы тут…
— Я скоро приду, ложись спать.
— Мам, я тебя подожду.
— Ладно, хорошо. Как ты себя чувствуешь?
— Всё нормально, мам, я съела два мандарина и чай выпила еще. Читаю книгу.
— Я скоро. Целую.
— Целую, мамочка, скажи генералу спасибо за Макса! Он мой герой, твой генерал.
Я это слышу.
«Твой генерал».
И Полина знает, что я слышу.
Убирает телефон, головой качает, лицо закрывая.
— Господи… Что я натворила…
— Полина…
— Отпусти, Стерхов. Всё. Я… я не в себе была. Я просто… сутки с ума сходила. Я… я думала, что всё… что Максим… Самое ужасное думала.
— Зачем ты думала самое ужасное?
— Зачем? Ты издеваешься, Стерхов? Ты понимаешь, где был мой сын? — Смотрит так, с яростью в глазах. Красивая невозможно.
— Понимаю. Прекрасно понимаю. Сам там бывал не раз.
— Ты… ты ничего не понимаешь! Солдафон проклятый! Ты… ты был там, когда у тебя уже был опыт. Ты был кадровым военным. И это был твой выбор. А он мальчишка совсем! Они все еще мальчишки!
— Они не мальчишки! Они курсанты военного училища, — говорю твердо. — Лучшего в стране. И профессию, я так понимаю, выбирали сознательно. Твой-то точно. Не думаю, что ты его отправила в училище. Сам же пошел, да? Наплевал на материнские чувства?
— Прекрати, ты… — Опять пытается вырваться, встать, одеяло сползает, грудь обнажая, замечаю следы моих ласк, от щетины… засосы, укусы… Черт…
— Твой сын — курсант. Как и другие. Да, они попали в трудную ситуацию, но они все справились. Никто не погиб. Они помогали мирным жителям, многих спасли от смерти. Они герои, понимаешь? Твой сын — герой!
