— Я понимаю! Понимаю, что он там учиться не будет. Я завтра же пойду в это ваше хваленое училище, я там такое устрою, я… — Она в ярости, и прекрасна в этой ярости. Моя!
— Иди, давай… Иди, — усмехаюсь. — Только вот не думаю, что твой сын станет под твою дудку плясать. Раз уж он выбрал профессию.
— Какую профессию? Какую? По гарнизонам сидеть, квасить? С бабами гарнизонными путаться на дежурствах?
— Родину защищать.
— Много ты защитил в свое время! Ты…
— Прекрати. Не смей. Ты… Я люблю тебя. Но такое говорить я даже тебе не позволю.
— Любишь? Ты не умеешь любить, Стерхов. Не умеешь… Если бы ты умел… ты бы не бросил меня. Ты бы тогда не стал…
— Я думал, так будет лучше. Я хотел тебе время дать, а ты…
— Что я? Я виновата?
— Ты замуж вышла. Я приехал за тобой… а ты… с этим своим… карликом… и с животом…
— Куда ты приехал?
— К матери твоей. Которая сказала, чтобы я не смел соваться.
— Что?
— То… мне только одно непонятно. — Смотрю на нее… Одеялом пытается прикрыться, в глазах слезы стоят. Притягиваю к себе, лицо ее беру в ладони…
— Не надо… пусти.
— Нет, Полина-Малина… не поняла еще? Я тебя никуда больше не отпущу…
— У меня там дочь. Я… я замужем…
— Мне плевать. Ты моя. Ты мне это только что сама доказала. Ты, тело твое. Всё…
— Нет, Стерхов. Нет.
— Да. Именно, да. Только… скажи, кто твоему сыну в голову вбил, что я убил его отца? Кто? И что это за отец такой, если не твой нынешний муж, а?
Глава 15
Полина
Застываю, смотрю на него, глазами хлопаю.
Откуда он…? Что это? Почему? И… Откуда вообще эта дурацкая история взялась? И откуда Стерхов о ней знает?
— Пусти…
— Нет, Полина.
— Пусти, ты слышал, меня дочь там ждет.
— Не маленькая, подождет.
— Что ты сказал? Да как ты вообще…
— Успокойся…
Хватает меня, держит. Смотрит так…
Боже, я голая! Одно одеяло гостиничное тонкое между нами… Я в его руках. И то, что мы только что делали, чем занимались, это…
— Пусти…
— Нет… — Еще крепче прижимает.
Понимаю, бессмысленно с ним бороться. Надо как-то… Как-то иначе надо. Хитростью женской, что ли?
Только вот не умею.
Нет у меня этой самой женской хитрости.
Может, поэтому и живу так, как живу.
— Пусти… — повторяю еще раз, слабо, тихо. От жара и запаха его тела, такого, мужского, мускусного, меня ведет.
Голова кружится.
Мне надо оттолкнуть его, встать, одеться и четко, твердо сказать — между нами ничего нет и не будет. Это ошибка. Это просто потому, что я была не в том состоянии, и вообще, он воспользовался ситуацией.
Надо. Надо…
Но я не могу.
Мне тяжело сейчас.
Так тяжело…
— Полина…
— Хватит, Стерхов, пожалуйста…
— Полюшка, Поля… Посмотри на меня.
Мотаю головой, не хочу смотреть, не могу, не буду…
— Поля… Девочка моя…
— Не надо… пусти меня, правда…
— Ты же не хочешь, чтобы я тебя отпускал?
Говорит и целует, виски, волосы мои, осторожно, нежно, аккуратно, а у меня мурашки по коже… Мурашки… И я на самом деле не хочу, чтобы отпускал. Не хочу… Хотя говорю совсем другое.
— Прекрати…
— Нет…
— Не надо…
— Поля…
Лицо мое берет в ладони, поднимает, в глаза смотрит.
— Полюшка…
— Пожалуйста…
— Я отпущу, отпущу… не бойся, отпущу… Только… Только я всё равно тебя заберу, слышишь?
— Куда заберешь? Ты сошел с ума…
— Сошел, вот именно, увидел тебя и сошел. Идиот я, Полин, дурак… Чего я ждал столько лет? Почему тогда еще тебя не забрал?
— Когда… — спрашиваю, потому что в голове каша.
Я должна дать ему отпор, я должна оттолкнуть. Но как? Как мне это сделать?
Если всё, чего я хочу по-настоящему, это вот так вот лежать в его объятиях, чтобы он целовал, гладил, чтобы он был!
Он!
Стерхов!
А не мираж какой-то, который я себе воображала столько лет…
Да, да, воображала, именно. Представляла.
Господи, его представляла… Лгала сама себе столько лет, повторяя вслух, что ненавижу, а тайно, по ночам, одна, сама себе стонала: «Лёша, Лёшенька, родной, любимый» …
Считала это своей слабостью. Потому что Стерх — предатель. Стерх — изменник. Стерх — гуляка…
Стерхова одного винила в гибели сына.
Да, винила.
И виню.
И не должна я с ним вот так! Не должна!
— Полюшка моя…
— Не надо, Лёш… не твоя.
— Сама-то веришь? Скажи…
— Мы развелись, Стерхов. Разошлись. Ты… ты даже не пытался.
— Если бы ты знала, как я себя за это… корю… ругаю, слышишь? Уничтожить готов сам себя, потому что тогда вот так вот всё… Неправильно.
— Не надо. Зачем теперь? Поздно уже. Пусти… это… то, что мы сейчас тут сделали… вот что неправильно.
— Нет, любимая, как раз это самое правильное и есть, слышишь?
Снова голову мою поднимает, чтобы в глаза посмотреть.
— Слышишь меня? Это правильно! То, что произошло сейчас. Вот это… то, что мы с тобой любовью занимались, не сексом… любили друг друга… слышишь? Не трахались — любили.
— Нет, Лёш… нет.
— Да, именно. Ты поэтому пытаешься отрицать, потому что прекрасно понимаешь. И поговорить нам надо серьезно. И, знаешь, — он усмехается, — да плевать мне, что там твой сын сказал про своего отца, про то, что я якобы убил… убийца… Мне наплевать. Я готов правду сказать.
— Какую… правду? — Не понимаю, что он имеет в виду.
— Что я люблю тебя. Что ты моя. Я… мы с тобой… Мы с тобой могли ребенка сейчас зачать, ты это понимаешь?
Я тоже усмехаюсь… Зачать… Каким образом? Он думает, что вот так просто?
— Мне уже сорок два, Стерхов… какие дети? Давно уже ничего не может быть.
На самом деле я была у женского доктора довольно давно, года два точно как. Она меня ругает, мол, в вашем возрасте надо проверяться. Ну, грудь я проверяю регулярно. А вот… Эта же врач мне сказала, что у меня уже не так всё радужно. Как это называется? Фертильность? Ну так, на троечку. Да и слава богу. Думала я тогда. И сейчас тоже думаю, так что…
— Ох, Полина… У меня друзей-генералов, кто в последние пару лет женился на… скажем так, девушках твоего прекрасного возраста… Ну, человек пять точно. Это у кого уже есть дети. У остальных точно будут, тут я не сомневаюсь, так что…
— У них будут, а у меня — нет.
— Почему?
— Потому, Алексей. Потому что у нас с тобой больше ничего не будет. И замуж за тебя я точно не собираюсь.
— Неужели? Так уверена… я теперь, Полин, не лейтенант желторотый, я генерал. Могу и…
— Заставить?
— Убедить.
Усмехаюсь.
— Глупо. Убеждать.
— Неужели? А если я попробую?
— Ультиматумы будешь ставить? Шантажировать, что ли? Угрожать?
— Любить буду, Полин, слышишь? Так любить, что ты не сможешь сказать «нет»…
Он говорит, а меня это настолько сильно задевает, что слезы как-то сами собой начинают течь… безмолвно, тихо… заливают щеки.
— Полин? Поля, ты чего? Полинка-Малинка… ну-ка… перестань, ну что ты, маленькая? Что ты?
— Не надо, Лёш. Правда… Больно очень… Не надо.
— Полина… Я не хочу, чтобы было больно. Я хочу, чтобы ты счастлива была, слышишь?
— Тогда отпусти. Просто отпусти. Меня дочка ждет.
— Я уже отпустил один раз. Никогда не прощу…
— По второму кругу говорим, Лёш… по второму, слышишь? Хватит.
— Не хватит. Сейчас я тебя до твоего номера провожу, но завтра с утра встретимся, и… И не вздумай сбежать, слышишь?
— Куда мне бежать? Я тут… у меня сын тут… его вопрос решу. Потом…
— Какой его вопрос? Что ты хочешь решить? Я могу помочь?
— Я сказала. Хочу, чтобы он… чтобы он документы забрал, и всё. Хватит. Навоевался.
— Полин, если он их заберет, то… всё равно, армия. Пойдет служить простым рядовым, ты это понимаешь?
— Что? Как?
— Так. Обыкновенно. Посмотри законы. В весенний призыв попадет. С поступлением в другой вуз не успеет, да и перевод — не всегда вариант.
