Холодею… об этом я не подумала.
И что делать?
Я не хочу, чтобы мой сын… не хочу и не хотела, для меня его решение — просто шок!
— Как ты его вообще отдала в военное? Не понимаю…
— Я и не отдавала. Мы… мы отговаривали. Я отговаривала.
— Не сомневаюсь. И легенду про Стерхова-убийцу тоже, небось, тогда придумала?
— Что?
— Ты слышала, Полинка-Малинка… Давай вернемся к этому вопросу. Почему твой сын считает, что я убил его отца?
— Я не… я…
— Что ты?
— Я ничего такого не говорила, я… я сама только что об этом от дочери узнала.
— В смысле?
— Я так поняла, мой Сергей… мой муж… это он сказал Максу, что ты…
— Твой муж? Получается, он не отец твоего сына? Так, что ли? Или… это какой-то другой муж?
— Муж тот же. И он… Он отец, просто…
— Полин, кто отец Максима?
Глава 16
Стерхов
Она опускает голову.
Просто опускает голову, и я…
Черт, я всё понимаю. Без слов.
И я… я мгновенно испытываю такую бурю эмоций, что не могу дышать.
И показать эти эмоции не могу.
Твою ж… дивизию.
Встаю. Иду к столу, на котором стоят бутылки с водой.
Наливаю в стакан.
Делаю глоток.
Нет.
Не помогает.
Достаю из своей сумки флягу с коньяком.
Открываю, наливаю на ширину пальца в стакан. Махом глотаю.
Наливаю еще, чуть больше.
Несу ей.
— Выпей.
Головой мотает.
— Я… я не буду, Лёш.
— Выпей… тебе… тебе будет легче.
— Будет ли? — Полина поднимает голову, и я вижу ее глаза.
И то, что я вижу в этих глазах…
Всё сразу вижу. Всё.
Боль ее вижу.
Страх.
Отчаяние.
Словно все годы, которые мы с ней были порознь, все годы, когда она хранила свою тайну, они сейчас вот тут, между нами.
И нам надо продираться друг к другу сквозь них.
Мучительно.
Как сквозь буран.
Как сквозь мглу…
— Полина…
— Не надо Лёш… я расскажу… всё расскажу, только… у меня там дочь, понимаешь, мне надо… надо пойти к ней сейчас.
— Давай приведем ее сюда? У меня тут две комнаты, и…
— Нет. Куда? Не нужно. И… — Голос ее хрипит, а у меня внутри продолжается кипение. Ком в горле. Шум в ушах. И непонимание — как так? Как?
Черт…
— Алексей, мне нужно к дочери. Я… я уложу ее и вернусь.
— Я пойду с тобой.
— Нет. Не стоит.
— Я пойду, Полина. Я тебя не оставлю теперь. Ты не поняла?
— Поздно, Стерх… всё поздно. И ты… ты меня не простишь.
— За что?
— За то… За то, что я украла у тебя сына.
Она опять опускает голову. Я вижу текущие по щекам слезы.
— Выпей…
Полина покорно берет стакан. Глотает, закашливается…
— Воды дай… пожалуйста.
Быстро несу ей стакан воды.
Запивает.
Садится на край кровати, ноги свешивает.
Господи… такая… несчастная в этот момент, такая уязвимая.
Встаю на колени, за руки беру.
Понимаю, что сейчас, именно сейчас всё решается. Для меня, для нее. Для нас двоих. И, возможно, для нашего сына.
Хотя, что решается? Всё уже решено.
Они мои.
Она моя вся. Со всеми детьми. И сын. И дочка эта…
Я их себе забираю. Однозначно. Обсуждать не буду. А мужику ее, если что, такую жизнь устрою…
Нет, что я устрою? Какое я имею право? Он… он был рядом с ней. Был рядом, когда не было меня. Он стал ее опорой и защитой, тогда как я…
Я сам виноват.
В том, что у меня нет сына… вернее, в том, что она ничего мне не сказала, и…
— Полина…
— Лёш, мне надо к Марго, она… ее нельзя вот так оставлять, мало ли. Ей же всего тринадцать. Она ребенок совсем. Пойми.
— Я понимаю, да, Поль… Понимаю. Только…
Беру ее лицо в ладони, смотрю в глаза заплаканные.
— Ты ни в чем не виновата, слышишь? Я тебя ни в чем не обвиняю. Я не имею права тебя обвинять. Это я виноват. Один я. Поняла?
— Я испугалась.
— Что?
Всхлипывает, вижу, как она потеряна, не знает, куда смотреть, как…
— Тогда. Испугалась. Что снова потеряю… Что и этот малыш тоже…
— Тише, тише… Иди ко мне.
Обнимаю ее, чувствуя, как дрожат руки. И как стучит ее сердце, тоже чувствую. Не могу отпустить. Физически не могу.
— Лёш, мне надо… надо в номер.
— Да… хорошо. Одевайся. В душ пойдешь?
— Нет, нет… я просто умоюсь, у себя схожу.
— Хорошо.
Я встаю. С трудом ее отпускаю.
Словно от сердца отрываю.
Так и есть.
И тогда так же было.
От сердца оторвал. Понимал, что ее надо отпустить.
Понимал.
Да ни хрена я не понимал тогда! Ни хрена!
Думал, дам ей эту иллюзию свободы, отпущу, пусть побудет без меня немного, месяц, два, полгода. Пусть почувствует, насколько это хреново — без меня. Так же, как мне хреново без нее. Пусть!
Я ведь уверен был, что Полина не сможет!
Потому что я-то не мог!
Да я сам еще тогда был почти пацан сопливый. Это мне казалось — взрослый мужик, а на деле… На деле я поступил тогда именно как пацан. Который думал, что понимает, а ни хрена! Не понимал.
Я ведь тоже тогда потерял ребенка!
Я сына потерял!
Пацана, в котором моя жизнь была! Которого я обожал, любил, который был такой же частью меня, как и частью ее.
И я гордился, что мы с ней такое чудо сотворили, что вот этот комочек счастья — наше! Только наше творение. Что это продолжение ее и меня!
И тут его нет.
Нет, и всё.
И это навсегда.
Безвозвратно.
Это конец. Финал.
Не исправить.
Мать моя всегда повторяла одну мудрую фразу:
«Всё можно исправить, когда человек жив. Только смерть исправить нельзя. Никак».
Не исправить.
Я тогда тоже был в агонии. Меня на части изнутри рвало.
Я думал, что меня больше нет. Вообще нет.
Боль была адская.
И при этом я признавал, что Полине еще хуже. Ей больнее.
Я так хотел ее поддержать!
Поддержал…
Дал развод. Отпустил.
А она… она была беременна. И панически боялась опять потерять.
Одеваюсь быстро.
Пять минут, и Полина выходит из ванной комнаты.
Бледная. Заплаканная.
— Алексей, я пойду. Сама. Если нужно — поговорим завтра.
— Полина…
— Пожалуйста…
— Я провожу.
— Не стоит, я…
— Нет. Я тебя одну не отпущу. Не обсуждается.
Выходим в коридор. Я пытаюсь взять ее за руку. Не дает.
Ладно.
До ее номера добираемся быстро — он на этаж ниже.
Полина открывает дверь ключом — тут даже карт нет.
— Мама? Мамочка, это ты?
— Да, я родная.
— Мам, мне папа звонил. Сказал, что Камиллу увезли в больницу и тетя Ира тоже уехала. Он сказал, чтобы мы возвращались.
Глава 17
Стоим в дверях.
Я, дочь, Стерхов.
Меня всё еще трясёт. Руки дрожат, губы.
От всего трясёт.
От того, что мы натворили…
От того, что я понимаю почему мы это натворили.
Мы занимались любовью!
Мы!
Я и Стерхов!
И я… Лёшенька…
Господи, я его называла Лёшенька!
И это…
Это было так…это было хорошо. Очень хорошо. Нереально.
И ужасно. Действительно ужасно, что я вот так взяла и…
Боже, меня это волнует даже больше чем то, что Алексей узнал про сына.
Максим…
Я понимала всегда, что рано или поздно я расскажу обо всем Стерхову.
Понимала.
Вернее, как… я знала, что должна буду сказать Максиму.
Сын должен знать кто его настоящий отец. И я понимала, что Максим не будет сидеть сложа руки. Что он станет разыскивать Стерхова.
И еще… Я прекрасно знала, что Стерхов примет сына.
Знала, что как бы он не относился ко мне – а все эти годы я была уверена, что ему плевать, - ребенка своего он не бросит.
А Максим… я надеялась, что сын поймёт и простит.
Сейчас вот я ни в чём не уверена.
Ну и информация, которую только что донесла до меня Марго – Стерхов же всё слышал, прекрасно слышал.
