Тайная страсть офицера (СИ) - Ви Чарли

Как я её брошу? Да никак. Я обещал ей, что не оставлю её. А сам...

– Слушай, может, тогда я займусь? А ты тогда её ищи, – предлагает Грачёв.

– Нет – отрезаю я. – Это моё дело. Я сам. Успею.

Он вздыхает, но спорить не рискует.

– Ладно. Держи в курсе.

Вешаю трубку и снова жму на газ.

Через час звонит начальник. Я беру трубку, готовясь к разносу.

– Соколов, – голос у него недовольный, – Ты, блядь, где?

– Еду на юг. Разыскиваю дочь Сомова, – отвечаю я ровно. – Она свидетель и потенциальная жертва. Если её найдут люди Уманова раньше нас, мы потеряем единственный рычаг давления на обоих.

– Рычаг давления? – переспрашивает начальник с сарказмом. – А мне кажется, ты от реальности оторвался и вместо того, чтобы Уманова ловить, срываешь операцию ради собственной выгоды.

Я молчу. Потому что нечего сказать. Потому что он прав.

– Соколов, – голос становится жёстче, – эта операция длилась полгода. Полгода мы внедряли тебя, рисковали, тратили ресурсы. Уманов на крючке, мы можем взять его в ближайшие дни. А ты сейчас всё пустишь под откос из-за...

– Не пущу, – перебиваю я. – Найду её и всё сделаю как надо.

Тишина в трубке. Долгая, тяжёлая.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Понимаю. Уманов никуда не денется. На крайний случай, делом может заняться Грачёв. Он тоже знает все вводные, он справится. А если я сейчас не найду её – она пропадёт. Или её убьют. Вы этого хотите?

– Мне плевать, кто из вас это сделает. Я просто хочу, чтобы дело было закрыто, – жёстко отвечает начальник.

– Оно будет закрыто.

Ещё одна пауза. Я слышу, как он вздыхает.

– Ты хоть представляешь, что тебе за это будет, если операция провалится?

– Представляю.

– И тебе плевать?

Я смотрю на пустую трассу в свете фар и как-то всё равно становится. Даже странно. Я ведь всегда работой горел. Повышение хотел, а теперь...

– Плевать, – говорю я. И скидываю звонок.

Я звоню Грачёву снова.

– Слушай сюда. Уманова брать будешь ты.

– Чего? – в его голосе неподдельное удивление. – Арс, ты охренел? Это же твоя операция, ты столько месяцев втирался в доверие...

– Знаю, – перебиваю я. – Но сейчас я не могу разорваться. Она важнее.

– Она? – он сразу понимает, о ком речь. – Арс, ты серьёзно? Из-за девки, которую знаешь несколько дней, готов похерить всё дело?

Я молчу. Потому что не знаю, как объяснить. Как объяснить, что она для меня стала больше, чем просто девушка, больше, чем свидетель, больше, чем дочь преступника. Как объяснить, то, что у меня сейчас внутри.

Да никто не поверит, что Соколов, который и привязанностей-то даже не имел к напарникам и никого к себе не подпускал, готов сейчас жизнь пустить под откос из-за девчонки.

– Грачь, – говорю я устало, – у тебя появилась возможность проявить себя. Ты об этом мечтал. Так что не оплошай. Все материалы я тебе скину. Вводные ты знаешь. Дальше – сам.

Он молчит.

– Арс... ты уверен?

– Уверен.

– Ладно, – в его голосе появляются решительные нотки. – Сделаю. Но ты это... береги себя.

– Хорошо.

Отключаюсь и снова жму на газ.

Я не знаю, правильно ли поступаю. Ещё неделю назад для меня эта операция была важнее всего. А сейчас мне реально всё равно и на Уманова, и на начальство.

В голове только лицо Сони, её глаза и шёпот: «Не отпускай меня».

Следующие несколько часов сливаются в одну бесконечную полосу. Трасса, звонки, кофе из придорожных автоматов, который обжигает горло.

Грачёв докладывает: её видели на заправке под Ростовом, потом под Краснодаром.

Движется уверенно, прямо по трассе.

Значит, точно к морю.

Глава 22

Трасса перемалывает время и километры, наматывая на шины бесконечную серую ленту асфальта. Кажется, я за рулём уже целую вечность. За окном смазанным фоном проносятся тёмные силуэты деревьев, безликие поля и редкие кислотные вывески заправок. Я останавливалась трижды: заправить бензин, купить воды и корм для Васьки, попытаться впихнуть в себя хоть какой-то сэндвич. Но еда застревает в горле комом. Внутри – только литры паршивого кофе, от которого сердце бьётся о рёбра так часто, что начинает противно сосать под ложечкой.

Васька освоился на пассажирском сидении. Свернулся рыжим калачом на моей запасной толстовке и мирно урчит, вибрируя, как маленький трактор. Лишь изредка он приоткрывает янтарные глаза, одаривая меня сонным кошачьим недоумением:«Куда мы несёмся посреди ночи, хозяйка?»– и снова уплывает в сон.

А я не могу отключиться. Думаю без остановки, под мерный, гипнотический шелест шин.

О нём.

Арсений.

Его лицо в ту секунду, когда он уходил. Его взгляд. Он хотел меня поцеловать, я же видела. Чувствовала это кожей – то натяжение между нами, которое искрило, как оголённый провод. Хотел, но остановился. Побоялся переступить черту? Или вспомнил о профессионализме, когда в дверь заглянул тот оперативник?

Какая теперь разница?

Я всё равно его больше не увижу.

От этой мысли в груди разверзается такая холодная, звенящая пустота, что хочется ударить по тормозам, выкрутить руль к обочине, уткнуться лбом в оплётку и просто завыть. Но я вдавливаю педаль газа в пол. Я еду дальше.

Потому что трезвый рассудок безжалостен. Рассудок шепчет:«Соня, очнись. Кому ты сдалась? Ты – дочь криминального ублюдка, которого он обязан упрятать за решётку. Ты – поломанная кукла с ПТСР, флешбэками и паническими атаками. Ты та, кто прячет под волосами уродливый шрам как клеймо. В тебе столько страха и боли, что хватит утопить десятерых».

Зачем ему такая ноша? Ему нужна нормальная, которая будет поддержкой, будет женственной и слабой.

Я закрываю глаза на долю секунды, и мозг услужливо подкидывает картинку из утра. Как его пальцы замерли. Как он увидел моё ухо. Его хриплое, полное ярости:«Кто это сделал?»

Да, там была ярость, но что, если не только она? Что, если за ней прятались отвращение? Брезгливость?

Или хуже того – жалость.

Жалость я ненавижу больше всего.

Ледяная дрожь катится вдоль позвоночника, и я снова оказываюсь там. Тот подвал. Холод бетона, запах застоявшейся сырости, плесени и ржавчины. Чужой голос с издевательской хрипотцой прямо над ухом:«Не дёргайся, девочка, а то отрежу лишнее».Омерзительный холод стали на коже. И вспышка боли – такой острой, белой, выжигающей все мысли, от которой мгновенно темнеет в глазах.

«Скажи спасибо, что только кусочек, а не всё ухо».

Я тогда даже не закричала. Голос просто застрял в горле. Я смотрела в грязный потолок, вглядываясь в трещины, и считала про себя, чтобы не сорваться в безумие.Один, два, три, четыре…

Пять лет прошло. Пять долгих лет я носила капюшоны, распускала волосы, улыбалась невпопад, рисовала свои картины и притворялась, что всё нормально. Но стоило кому-то подойти слишком близко, стоило коснуться моей тайны – броня осыпалась прахом.

Что Арсений подумал, когда понял? Должно быть, ужаснулся тому, какая я на самом деле. Дефектная. Испорченная.

Я до хруста сжимаю руль, костяшки пальцев белеют в полумраке салона.

Какая из меня жена или мать?

Женщина, которая просыпается в холодном поту от скрипа половицы. Женщина, которая не может защитить даже себя. Я передам этот страх своим детям, отравлю их им.

Нет. «Долго и счастливо» пишут не для таких, как я.

Мой единственный верный спутник – одиночество. Оно никогда не предаст, не посмотрит с отвращением на моё уродство. Оно сидело со мной на полу в том подвале, оно охраняло периметр моей «золотой клетки», оно сейчас ведёт эту машину в никуда.

Васька во сне дёргает задней лапой – охотится на кого-то в своих кошачьих снах. Забавно. Хорошо, что он со мной. Хоть одна живая душа.