Тайная страсть офицера (СИ) - Ви Чарли

– Послушай меня, – говорю я, чеканя каждое слово, чтобы оно навсегда впечаталось в её память. – Я искал тебя. Поднял на уши всех. Я чуть не свернул шею Грачёву.

Соня смущённо улыбается:

– Не трогай Грачёва, он хороший. Просто...просто я тебе не подхожу. Тебе ведь нормальная нужна...

Неожиданно из-под Сониной куртки высовывается рыжая морда. Васька щурится и издаёт требовательное, хриплое «мяу».

Я усмехаюсь и чешу его за ухом, снова перевожу взгляд на Соню и становлюсь серьёзным.

– Больше никаких побегов, Соня. Никаких «я тебе не пара» и «тебе нужна нормальная». Поняла?

Она опускает глаза, и я чувствую, как она напрягается. Мои пальцы бережно заправляют выбившуюся прядь ей за ухо, случайно касаясь того самого шрама. Соня вздрагивает, привычно пытаясь отстраниться, спрятать, закрыть уродство.

Но я не даю. Я наклоняюсь и невесомо целую этот исполосованный кусочек кожи.

Соня судорожно вдыхает.

– Арсений... не надо... он же...

– Он доказывает, что ты выжила, – твёрдо перебиваю я. – И он тебя нисколько не уродует. Для меня ты самая красивая. А нормальные мне даром не нужны. Мне нужна ты. С твоими кошмарами, с твоими паническими атаками и с твоей силой. Мы со всем справимся. Понимаешь? Со всем.

Она смотрит на меня неверяще. А потом всё-таки кивает.

– А как же... мой отец? – её голос срывается до шёпота. – Уманов? Твоя работа? Ты же... ты же полицейский, Арсюша.

За это "Арсюша" я готов задушить её в объятиях от нежности. Но лишь тяжело вздыхаю, прижимая её к себе чуть крепче.

– Уманова Грачёв взял сутки назад в Ростове, – отвечаю я и чувствую, как волна облегчения прокатывается по телу Сони. – Он даст показания на твоего отца. У нас достаточно материалов, Соня. Сомов сядет надолго. Очень надолго.

Она зажмуривается. Я знаю, что ей больно. Каким бы чудовищем ни был Сомов, он её отец. Но это необходимая хирургия, чтобы она могла дышать свободно.

– А насчёт моей работы... – я усмехаюсь. – Рапорт об увольнении уже лежит на столе у генерала.

Соня резко распахивает глаза отстраняясь:

– Что?! Но почему?! Это же твоя жизнь!

– Моя жизнь сейчас сидит у меня на коленях и дрожит от холода, – я стягиваю с себя куртку и полностью укутываю в неё Соню. – Я нарушил слишком много инструкций, пока искал тебя. И я нарушу ещё больше, если потребуется. Так что я теперь свободен.

Она молчит. Только смотрит на меня огромными глазами.

– Поехали отсюда, – говорю я, поднимаясь на ноги и без усилий поднимая её на руки. Она ойкает и инстинктивно цепляется за мою шею. – У меня машина в двух кварталах отсюда. Там тепло.

– Куда мы поедем? – шепчет она, утыкаясь носом мне в шею.

– Не знаю, – честно отвечаю я, шагая по хрустящей гальке прочь от линии прибоя. – Куда захочешь туда поедем.

Глава 24

Прошло три месяца.

Я просыпаюсь от того, что сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивается наглый солнечный луч и греет мне щеку. Открываю глаза. Первое, что я слышу – это мерный, успокаивающий шум прибоя за открытым окном. Первое, что чувствую – тяжесть на ногах. Васька. За эти три месяца наш боевой кот изрядно отъелся на южной рыбе, обнаглел и теперь считает эту кровать своей законной территорией, милостиво позволяя нам спать с краю.

Мы не уехали на край света. Мы остались у моря, сняв небольшой белый домик с черепичной крышей в тихом курортном посёлке.

С кухни доносится тихий звон посуды и умопомрачительный запах свежесваренного кофе и жареного бекона. Я потягиваюсь, чувствуя, как мышцы отзываются приятной негой.

Мои панические атаки и кошмары не исчезли. ПТСР так просто не сдаётся. Иногда я всё ещё просыпаюсь посреди ночи в холодном поту, задыхаясь от фантомного запаха сырости и ржавчины. Но разница в том, что теперь я не одна. Стоит мне только вздрогнуть, как меня тут же обхватывают сильные, горячие руки. Арсений прижимает меня к себе, гладит по волосам и шепчет успокаивающие глупости, пока моё дыхание не выровняется.

За эти девяносто дней моя прошлая жизнь окончательно превратилась в пепел. Грачёв сдержал слово. Уманов, оказавшись в камере, начал петь, как птичка, сдавая всех подряд, лишь бы скостить себе срок. Мой отец сейчас в СИЗО Лефортово, ждёт суда. Ему грозит не меньше двенадцати лет. Когда Арсений впервые сказал мне об этом, я проплакала полдня. Не от жалости к отцу, наоборот, от невероятного облегчения. Моя золотая клетка рухнула навсегда. Может это плохо, всё же он мой отец, но я перестала стыдиться своих чувств. Поэтому, да -я рада, что он будет отм еня далеко.

Арсений тоже изменился. Без полицейской формы, без вечного напряжения и необходимости врать под прикрытием, он словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он устроился начальником службы безопасности в местный яхт-клуб. Работа спокойная, платят хорошо, а главное – он каждый вечер возвращается домой вовремя. Без синяков и пулевых ранений. Грачёв звонит нам раз в пару недель, ворчит, что без Сени в отделе стало тоскливо, и обещает как-нибудь приехать в отпуск на рыбалку.

Я спускаю босые ноги на прохладный деревянный пол. Подхожу к мольберту, стоящему у окна. На холсте – почти законченный пейзаж. Море. То самое, штормовое, которое я увидела в ту ночь. Только теперь на берегу стоим мы вдвоём. Я снова пишу маслом, и на прошлой неделе владелец местной сувенирной лавки купил у меня две картины.

Накинув лёгкий халат, я иду на запах кофе.

Арсений стоит у плиты в одних спортивных штанах. Солнце путается в его взъерошенных со сна волосах, играет на мышцах спины. Он оборачивается, услышав мои шаги, и его губы тут же растягиваются в улыбке – той самой, от которой у меня до сих пор замирает сердце.

– Доброе утро, – говорит он хрипловатым со сна голосом.

Я подхожу вплотную, обнимаю его со спины, прижимаясь щекой к тёплой коже.

– Доброе.

Он разворачивается, обнимает меня в ответ и мягко целует. А потом его губы привычно скользят к моему уху, невесомо касаясь шрама. Это стало нашим негласным ритуалом. Каждое утро он напоминает мне, что я живая, что я в безопасности и что он любит меня целиком. Со всеми моими трещинами.

Васька с независимым видом заходит на кухню, садится у своей пустой миски и требовательно мяукает, напоминая, что любовь любовью, а завтрак по расписанию.

– Ешь, а то упадёшь в обморок прямо в ЗАГСе, – Арсений выключает плиту и ставит передо мной тарелку с яичницей и беконом. В его голосе звучит лёгкая, ласковая насмешка, но в глазах плещется такое глубокое волнение, что у меня перехватывает дыхание.

Да, забыла рассказать, сегодня у нас особенный день.

На часах половина десятого, а наша роспись назначена ровно на двенадцать. Это не будет пышное торжество с сотней гостей, лимузинами и голубями. У нас будет самая тихая, самая камерная церемония, о которой только можно мечтать.

Из гостей – только Витя Грачёв. Он прилетает утренним рейсом и должен приехать с минуты на минуту, чтобы стать нашим единственным свидетелем. Больше никого не будет. Родителей Арсения давно нет в живых, братьев и сестёр тоже. А моя семья... моя семья сидит в камере СИЗО.

Мы оба оказались абсолютными сиротами в этом огромном мире. У нас нет шумной родни, нет тех, кто будет плакать от умиления в первом ряду.

И, как ни странно, это одиночество сблизило нас ещё сильнее. Мы стали друг для друга всем: семьёй, домом, якорем. Нам не нужна толпа, чтобы доказать свою любовь. Нам нужны только мы.

Я быстро выпиваю кофе, целую Арсения в колючую щеку и убегаю в спальню собираться.

Моё платье висит на дверце шкафа. Я купила его в маленьком бутике в центре города. Никаких пышных юбок, страз или тугих корсетов. Просто струящаяся белая ткань, которая мягко облегает фигуру. Оно простое, чистое и невероятно элегантное.