Не по залёту (СИ) - Беж Рина

Но Лёля все же пытается.

– Вы ошибаетесь, Даша.

– Да что ты говоришь?! – выплевывает Бурмистрова, наступая. – Из-за этой дряни у меня теперь нет ни мужа, ни ребенка, ни уверенности в завтрашнем дне! Ничего нет! Она всё у меня отняла, оболгав Елисея. А я ошибаюсь?! Как бы не так!

– Да ваш Елисей сам кого хочешь оболжет! – фыркает Оля. – Или вы не в курсе, сколько девушек от него пострадало, пока он был начальником?

Брюнетка открывает рот, чтобы ответить, но я, зацепившись за то, что в ее словах меня поразило до глуби души, вмешиваюсь.

– Вы потеряли ребенка, Даша? Господи, мне очень и очень жаль! Примите мои самые искренние…

– Ты дура что ли? Или болезная? – перебивает меня Бурмистрова, хохотнув и в очередной раз скривив лицо. – Зачем мне спиногрыз, если его содержать больше не на что, да и нет смысла? Дядька-то богатенький от Елисея отвернулся и даже вмешиваться не стал, когда моего муженька, его племянничка, мало того, что осудили условно, так еще и отправили в какой-то Зажопинск на краю света работать за три рубля.

– Не поняла…

Хмурю брови и бросаю взгляд на Ольгу, которая тоже перестает что-то понимать.

– Да аборт Дашка сделала, чего неясного, девки?! – присоединяется к нашему разговору рыжая подружка этой самой Дашки. Тоже пребывающая подшофе, но хотя бы не агрессивная. – И развелась тоже она сама, чтобы не быть женой декабриста. Да, лапа моя?

– Сама, конечно, – фыркает Бурмистрова, посылая рыжей воздушный поцелуй. – Я не нанималась перебиваться с копейки на копейку и жить без благ большого города.

Услышанное поражает неимоверно. Снова переглядываюсь с Олькой, как и я приходящей к мысли, что пора бежать. Мы даже друг другу киваем, соображая одновременно.

Но оказывается, что Дарья, у которой настроение скачет то вверх, то вниз, вновь возвращается к своим претензиям.

– У меня всё было идеально. Муж – крутой врач, светило медицины, будущий ребенок, открывающий двери к деньгам Елисеевского богатого дядьки, достаток, какой мало кто видел… но ты, Пушкова, всё это уничтожила! Распахнула свой поганый рот и разрушила мою жизнь! Вернула к тому существованию, из которого я так удачно выбралась несколько лет назад… и даже извиниться не хочешь?! Да я тебя, знаешь, как ненавижу?! Знаешь?! А тех, кого я ненавижу…

На волне адреналиновой злости Бурмистрова замахивается, явно желая дать мне пощечину, но при этом делает шаг назад и… случайно оступается.

Во время разговора я сама не заметила, как мы поменялись с ней местами. Лестница, что была у меня за спиной теперь оказывается позади Дарьи. Ее каблук соскальзывает со ступеньки, а сама девушка начинает заваливаться назад.

Наверное, во мне срабатывает рефлекс, требующий спасать всех и в любой ситуации. Я рвусь вперед, чтобы ее задержать, уцепить за руку, но не учитываю ее и мои весовые категории.

Бурмистрова утягивает меня за собой.

Как пушинку.

И пусть мой полет оказывается коротким, я умудряюсь счесать ладони, а еще удариться о верхнюю ступеньку животом. Не очень сильно, но так, что выбивает дух…

Начавшееся во время поездки домой небольшое кровотечение я сначала воспринимаю, как начало месячных, и не придаю ему значения. Но когда уже дома спустя час крови становится слишком много, а боль не стихает, а принимается выкручивать внутренности, еду в больницу.

– Уль, всё будет хорошо. Только не паникуй, маленькая, – уговаривает меня Егор, держа все это время на руках.

Муж очень старается говорить и вести себя спокойно и выдержанно, но в глубине его глаз так и мелькает беспокойство.

К сожалению, прогноз Савранского не сбывается.

– Мне очень жаль, но вы потеряли ребенка, – вердикт врача обрушивается на голову подобно бетонной плите. – Срок был совсем маленький – три недели. Думаю, Ульяна Сергеевна, вы даже не подозревали о своем положении.

Сил кивнуть у меня нет, хотя доктор прав.

Он это понимает и кивает сам. После чего добавляет, явно надеясь успокоить:

– Три недели – очень опасный период во время беременности. Эмбрион в это время еще не успевает закрепиться в матке. И многочисленные внешние факторы могут нарушить процесс имплантации. Что и произошло.

Егор тянется к моей руке и сжимает ее, стремясь поддержать.

Но я себя не щажу.

– Это я во всем виновата… я одна, – шепчу, проклиная свою выходку с желанием помочь Бурмистровой.

А в следующую секунду перед глазами всё меркнет. Единственное, что пробивается до того, как полностью погружаюсь в холодную пустоту, это слова Егора.

– Родная, не кори себя. Не надо. Мы со всем справимся. Обязательно. Вместе.

Глава 35

УЛЬЯНА

Три с половиной года спустя…

Отдышавшись, отталкиваюсь ладонями от коленей и распрямляюсь в спине. Делаю парочку круговых движений руками, сначала вперед, потом назад, разминаю шею, снимая напряжение мышц, и, поправив в ушах беспроводные наушники-капли, в которых играет любимый, обычно поднимающий настроение плейлист, разворачиваюсь в сторону дома.

Не зря говорят, что движение – это жизнь. Вот и я во время утренних пробежек чувствую себя особенно живой, когда мой организм мобилизуется, превращаясь в один отлаженный, четко работающий механизм, движущийся к цели.

Подошвы кроссовок отбивают привычный ритм, проглатывая метры за метрами асфальтовой дорожки, опоясывающей парк, расположенный рядом с набережной.

Грудная клетка работает четко, как часы, наполняя легкие чистым атмосферным воздухом и изгоняя из них углекислый газ.

Напряжение в мышцах постепенно нарастает, но боль не доставляет дискомфорта, наоборот, радует.

Голова освобождается от всего лишнего, мысли текут легко и свободно, и это дает возможность рассуждать здраво.

Ну с чего я решила, что Егор ко мне охладел?

Только потому, что любимый муж впервые решил нарушить собственное, данное мне три с половиной года назад обещание никогда не расставаться и полетел в командировку в Германию один?

Вообще, да. Именно поэтому.

Тогда, в больнице, оглушенная болью потери ребенка и повесившая на себя вину за эту трагедию, я не представляла, как смогу всё вывезти и жить дальше.

Нервная система была разодрана в клочья.

Реально думала, что сломаюсь.

Без преувеличения.

Без громких слов и наговоров в свой адрес.

И скорее всего сломалась бы… но Егор в очередной раз взял всё в свои руки и не позволил мне опустить мои, подобрал правильные слова и совершил удивительно важные действия.

Не знаю, кто ему подсказал, или он сам придумал поступить так, как он поступил. Только спустя четыре дня, когда меня выписали из больницы, он повез меня, ничего не видящую дальше собственного распухшего от слез и соплей носа, не домой, как я предполагала, а в церковь. К батюшке Николаю.

Не могу сказать, что до того момента я являлась глубоко верующей. Мама с папой крестили меня в младенческом возрасте, когда я себя еще никак не сознавала, и не задавались вопросом, нужно мне это или нет. Тогда это нужно было им. А во взрослом возрасте я ходила в церковь с бабушкой. Мы подавали бумажки за здравие нас, живых, и за упокой моих умерших родителей, а еще всякий раз ставили свечки иконе Сергия Радонежского за успехи в учебе. Уже в институте на пару с Олей мы посещали ночную службу на Рождество и обязательно обходили вокруг храма двенадцать раз, уверенные в силе поверья, что тогда загаданное желание непременно сбудется.

И вот Егор привез меня в церковь. Сначала я абсолютно не понимала зачем и не верила, что оно мне нужно. Даже отца Николая не особо внимательно слушала. А тот будто и не ждал моего активного участия в беседе, просто говорил и говорил. Негромко, уверенно, простыми словами вполне обычные вещи. Без навязчивости, но убедительно советовал обратиться к Нему, открыться, выплеснуть всё наболевшее, довериться и разрешить помочь.

Сама не поняла, как постепенно заслушалась, время от времени стала кивать и даже односложно отвечать. А позже и воспользовалась советом. Как смогла. На что хватило энергии.