Как будто наш дом все еще полон тепла, а не трещит по швам от предательства.
Мой дом. Наш дом.
Где Боря раньше будил меня поцелуем в плечо, а теперь…
Я сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как злость снова подкатывает к горлу. Все здесь – каждая вещь, каждая деталь – пропитано годами нашей жизни. Нашей. А теперь мой муж решил, что можно взять и растоптать все ради какой-то…
Резко встряхиваю головой. Нет, не позволю эмоциям захлестнуть.
Впереди столько дел… Тяжелых и не совсем приятных.
С трудом отрываюсь от постели, будто тело сопротивляется самому простому движению. Но я не сдамся. Не позволю себе превратиться в жалкую, опустившуюся женщину только потому, что он оказался подлецом. Пусть видит, кого потерял.
Душ. Горячая вода смывает усталость, а легкий аромат геля с жасмином напоминает: я все еще красива.
В зеркале – знакомые черты, чуть уставшие, но не сломленные. Тонким слоем тональный крем, легкие тени, подчеркивающие зеленый оттенок глаз, чуть-чуть румян – и вот уже в отражении не жертва, а женщина, которая знает себе цену.
Вещи собираю молча, не спеша. Не хочу, чтобы дети заметили. Пока что – ни слова о съемной квартире. Пусть сегодня будет просто завтрак. Просто семья. Пусть хоть этот момент останется нормальным, прежде чем все окончательно рухнет.
Делаю глубокий вдох и открываю дверь. Пора вниз.
Спускаюсь, и сразу накрывает волна домашнего тепла.
На кухне дочь ловко управляется со сковородкой, но, почувствовав мой взгляд, оборачивается.
– Мам, садись, сейчас все будет готово! – Голос бодрый, но глаза – осторожные, изучающие. Она всматривается в меня, будто пытается прочитать между строк моего лица.
Женя в гостиной возится с маленьким Борей – тот заливается смехом, пытаясь поймать папины руки.
Арсений появляется из прихожей, свежий, будто и не было вчерашней бури.
– Как ты, мам? – спрашивает он, и в его взгляде та же настороженность, что и у Сашки.
– Ничего, сынок, – отвечаю ровно, усаживаясь за стол.
– Ого, мамуля, ты просто огонь сегодня! – Сашка подходит, обнимает меня сзади и шепчет в волосы: – Красивая, как всегда.
Арсений покручивает в пальцах ключи от машины и бросает сестре:
– Ну что, все готовы? Поехали к папе?
Сердце екнуло.
Конечно, они поедут к нему. Это же их отец.
Но почему-то в груди защемило – будто я уже не главная, будто он, даже лежа в больнице, перетянул их на свою сторону.
Не смотря на свой отвратительный поступок…
– Ты не против, мам? – Сашка смотрит на меня, и в ее голосе – легкая неуверенность. – Хочешь поехать с нами?
Качаю головой.
– Нет, лучше без меня. Да и в офис надо заехать… – Ложь дается легко.
– Сегодня же воскресенье? – удивляется Арсений.
– Возникли какие-то трудности с последним проектом, – улыбаюсь я виновато. – Может и к лучшему – отвлекусь немного…
Дети понимающе отводят глаза.
На самом деле, я просто не готова видеть его. Пусть лучше дети передадут, что я «очень занята». А пока они будут в больнице, я закончу собирать вещи и встречусь со Снежаной.
Сашка на мгновение задерживает взгляд, будто чувствует подвох, но не подает вида.
– Ладно, тогда мы скоро вернемся.
Они собираются, шумят, целуют меня на прощание. Дверь закрывается, и дом вдруг становится слишком тихим.
Я остаюсь одна.
И я этому рада.
Выхожу на порог своего дома, и весенний воздух обволакивает меня теплом, смешанным с легкой прохладой.
Солнце играет в капельках росы на траве, птицы щебечут где-то в ветвях старого клена – мир такой спокойный, такой обычный, будто ничего не случилось. Будто вчера не рухнуло все, что я так берегла.
Быстро закидываю сумку в машину, сажусь за руль и завожу двигатель. Радио включается само – тихая, меланхоличная мелодия, какая-то фортепианная пьеса, которая почему-то заставляет глаза предательски наполняться слезами. Я резко вытираю их тыльной стороной ладони и включаю передачу.
Нет, сегодня не время для слабости.
Дорога до кафе занимает двадцать минут. Перед тем как выйти, проверяю макияж в зеркале – ни единой растрепанной ресницы, ни намека на размытую подводку. Я должна выглядеть безупречно. Не для нее. Для себя. Чтобы она поняла: я не сломлена.
Кафе «Арт Фло» встречает меня ароматом свежесваренного кофе и ванили. Внутри светло, просторно, за столиками сидят парочки, деловые люди с ноутбуками, женщины с детьми.
Я прохожу между столиков, ловя на себе взгляды – любопытные, заинтересованные. Один мужчина лет сорока даже задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно, и я чувствую, как самооценка, словно примятая трава, поднимается.
Да, я все еще красива. Но моя сила не только в этом.
Снежана сидит у окна, полуотвернувшись, будто специально демонстрирует свой безупречный профиль. Заметив меня, она медленно поворачивается и холодно улыбается.
– Не ожидала, что вы решитесь прийти.
– Я уже ничего не боюсь, – отвечаю ровно, садясь напротив. – Все самое страшное уже произошло.
Она ядовито усмехается, прищуривая глаза.
– Ну, мы это еще посмотрим.
Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, но я держу лицо. Снежана сразу переходит к делу:
– Я передумала. Теперь мне нужно два миллиона. И у вас есть два дня.
Я холодно вскидываю бровь.
– А если я не поддамся на шантаж?
– Это не шантаж, – она делает ударение на каждом слове, – это справедливость. И вам лучше поторопиться, пока ваш муженек не ободрал вас как липку, – и едко усмехается.
Будто знает что-то такое, о чем я и не подозреваю.
Эти слова впиваются в сердце, как лезвие. Развод. Раздел имущества.
Борис действительно может оставить меня ни с чем?
Усилием сохраняю ледяную маску на лице. Сдерживаю эмоции.
Инстинктивно понимаю – ей нужны не только деньги. Не меньшее удовольствие ей доставит видеть мою боль…
– А если все же нет?
Снежана медленно пьет свой латте, оставляя на краешке бокала след помады.
– Не торопитесь с ответом. Подумайте о детях. Каково им будет, когда я расскажу всем о вашем муже? Бизнес развалится – партнеры Бориса не обрадуются скандалу, не находите? Потом все повалится по цепочке: общество вас осудит, друзья-подруги отвернутся и будут чураться вас, как прокаженную. Вот тогда вы и останетесь совсем одна.
Усмехается и пронзает меня взглядом, наполненным ненавистью.
– Старая, одинокая и никому не нужная. Ведь даже дети от вас отвернутся – у них будет своих проблем по горло.
Она встает, берет свою ярко-красную сумочку и бросает напоследок:
– Просто подумайте.
И уходит, оставив после себя шлейф тяжелых духов.
Я остаюсь сидеть, окаменевшая. В голове крутятся мысли о Борисе, о ее угрозах, о том, как быстро все разваливается. Но вдруг в этом хаосе прорезается одна мысль:
О какой такой «справедливости» она все время говорит? И почему ее ненависть так сильна именно ко мне?
Что-то здесь не так. И я обязательно это выясню.
Глава 14
Надежда
Кафе постепенно наполняется шумом голосов, но я будто отгорожена от этого мира тонкой невидимой стеной.
Солнечные блики играют на столе, оставляя золотистые пятна на белоснежной скатерти.
За окном – весенний город, яркий, беззаботный: парочки смеются, держась за руки, молодая мама катит коляску, девочка в желтом платье ловит мыльные пузыри.
А я сижу здесь, сжав в руках салфетку, и чувствую, как внутри все переворачивается.
Любовница или аферистка?
Мысль колет меня, как игла. Почему я так легко поверила Снежане?
Чувствую за это стыд… но не даю ему шанса.
Тут же всплывают фотографии – его рука на ее талии, его расслабленная поза во сне… И его холодные, уклончивые ответы в больнице.
Борису следовало объясниться, а не нападать на меня. Такое поведение… трусливое… не красит моего мужа.
Хоть он все и отрицал. Если эти попытки вообще можно назвать отрицанием.
