Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

И тут мой провожатый поворачивает не вглубь этого пустого зала, а к узкой, неприметной двери в стене. Она ведет к лестнице, которая уходит вниз.

В подвал.

У меня перехватывает дыхание. Во всех фильмах, во всех страшных историях.… В подвалах исчезают. В подвалах оставляют умирать. В подвалах творят то, о чем потом никто не узнает. Инстинкт кричит: «Беги!». Ноги наливаются бетоном, но делают шаг вперед.

Спуск кажется бесконечным. Десять, двадцать ступеней — я считаю их, как последние удары сердца. Воздух становится густым, застоявшимся, пахнет сырой землей, известью и чем-то металлическим, едким — страхом, уже впитавшимся в стены.

Поднимаю глаза, и меня парализует.

Сцена, освещенная резким светом переносной лампы, кажется постановочной, сюрреалистичной. В центре, на простом металлическом стуле, сидит Ратмир. Но это не брат — это разбитая кукла. Лицо — месиво из синяков и ссадин, один глаз заплыл, губа разорвана. Он связан, и его тело обвисло в верёвках, будто у него нет костей. Он даже не смотрит на меня. Он просто дышит, и каждый вдох дается ему с хриплым стоном.

И рядом, в двух шагах, на таком же стуле, но с прямой, царственной осанкой, сидит Эрен. В идеально сидящем костюме, с безупречным узлом галстука. Он выглядит так, будто только что вышел из своего кабинета и на секунду заглянул в серверную комнату проверить работу оборудования. Его руки чисты. На ботинках нет пыли.

Контраст бьет по мозгам, как молотком. Животное и бог. Грязь и стерильность.

— А вот и наша беглянка, — раздается его голос.

Он звучит иронично, обманчиво-ласково, как у взрослого, дразнящего ребенка. Он даже улыбается. Уголки губ ползут вверх. И от этой улыбки у меня по спине мороз по коже, сковывая каждый мускул.

— Ну и как тебе утренняя прогулка? Весело было? — он продолжает тем же тоном, будто обсуждает пикник. Его глаза, холодные и блестящие в свете лампы, неотрывно следят за моей реакцией. Он ловит мой ужас, мой ступор, и в его взгляде читается удовлетворение ученого, наблюдающего верную реакцию подопытного.

А потом его голос меняется. Резко. Без предупреждения. Вся слащавая веселость испаряется, как будто её и не было. Остается только сталь. Холодная, отточенная, режущая сталь.

— Только стоило предупредить брата, на край меня, что вышла из дома… Никто бы не волновался.

Последние слова он произносит тихо, почти интимно, но каждый слог как удар. Это не вопрос. Это приговор. И он бьет не по Ратмиру. Он бьет по мне. По моей наивности, по моей попытке что-то решить. Я чувствую этот удар физически — щёки горят, в ушах звенит, ноги готовы подкоситься.

Я стою, зажатая между этими двумя полюсами ада: немым, окровавленным свидетельством его жестокости и ледяным, разумным источником этой жестокости. И понимаю, что это не наказание для Ратмира. Это — демонстрация. Для меня. Чтобы я наглядно, раз и навсегда усвоила: любое движение, любой шаг в сторону будет стоить боли. Не обязательно моей. Сначала — чужой. А это, как я с ужасом понимаю, глядя на искажённое лицо брата, в тысячу раз хуже. Ибо я не умею разделять чужую боль и свою боль.

— Простите… — выдавливаю я, опуская глаза. Слово застревает в горле, крошечное, жалкое, бесполезное. Оно тонет в густой тишине подвала.

— Простите? Серьёзно? — доносится его голос. В нём слышится не гнев, а искреннее, леденящее недоумение, как будто я произнесла что-то на непонятном языке. Потом раздается короткий, сухой смешок, звучащий громче любого крика.

Я слышу, как он встает. Шорох дорогой ткани. Медленные, размеренные шаги. Каждый его шаг отдаётся в бетонном полу и созвучно с биением моего сердца. Он приближается, и пространство вокруг меня сжимается, наполняясь его присутствием. Я чувствую не тепло, а ощущение абсолютного контроля, которое давит на плечи, заставляя сгорбиться еще больше. И запах. Резкий, дорогой парфюм с нотами кожи и чего-то горького. Он должен быть отвратителен, но мозг, запутанный страхом и адреналином, на секунду реагирует как на что-то невероятно притягательное, что вызывает еще большую ненависть к себе.

Его пальцы касаются моей кожи. Не ласково. Точено, безжалостно. Они впиваются в подбородок, грубо приподнимая моё лицо. Больно. Унизительно. Я вынуждена смотреть ему в глаза. В полумраке они кажутся совершенно чёрными, бездонными. В них нет злости. Только холодная, кристальная ясность.

— Еще раз сбежишь, — говорит он, и его голос низкий, ровный, будто зачитывает приговор по пунктам, — кто-то будет отвечать за твои поступки. Ясно? Поэтому прежде чем что-то сделать, не подумав, включи свои мозги. Подумай, кто может пострадать. Раз не понимаешь по-хорошему, будем по-плохому, Амина.

Он делает паузу, давая словам воткнуться до самого сердца, проникнуть до самых костей.

— Я не потерплю самовольничества. Ослушаешься, значит будут страдать твои близкие. Улавливаешь механизм нашего взаимодействия?

«Механизм». Слово режет без ножа, не оставляя и крупицу надежду на нормальные отношения. Это не угроза человека. Это техническое условие системы.

— Да… — выдыхаю я, мой взгляд соскальзывает с его лица на идеальный узел галстука. Я представляю, как он впивается в его горло, как синеет его холодная, чистая кожа. Эта мысль — единственная искра тепла в ледяном вакууме.

— Вот и славно, — произносит он, и его рука шлёпает меня по щеке. Не сильно. Но так, как шлёпают собачонку, которая наконец-то выполнила команду «сидеть». Это унижение в тысячу раз больнее пощечины.

— Тебя отвезут в дом. Ты будешь там жить до свадьбы. Вечером я заеду. И не вздумай выкидывать фокусы. Я сегодня не в том настроении, чтобы смотреть цирк одного зрителя.

Он разворачивается и уходит. Его шаги затихают на лестнице. Свет лампы колеблется, отбрасывая пляшущие тени на окровавленное лицо Ратмира.

Он криво усмехается, пытаясь сохранить остатки бравады, но тут же кривится от боли. И во мне, вечной дуре, которая жалеет даже своих мучителей, поднимается знакомая волна: желание кинуться, протереть платком ему лицо, заплакать. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы удержаться на месте.

— Я хочу жить, сестрёнка, — шипит он, голос хриплый, с бульканьем крови. Он сплёвывает алую слюну на пол. — Так что будь умницей. Не глупи. Веди себя с ним как мышь. Тихая, серенькая, незаметная. Тогда… может, и овцы будут целы, и волки сыты.

Его слова, полные трусливого, животного смысла выживания, обрывают последние ниточки чего-то родственного во мне. Мы не союзники. Мы сообщники по несчастью, и он, как загнанный крысёнок, готов загнать в ловушку и меня, лишь бы самому выжить лишний день. А я стою посреди этого холодного подвала, сжатая между молотом ледяной воли Эрена и наковальней трусости и жестокости Ратмира. И понимаю, что мой единственный выход — притвориться той самой мышью. Пока не отрастут когти.

9 глава

Меня привозят в дом. Контраст оглушает. После сырого мрака подвала и вида синяков брата— здесь свет, тепло и тишина. Не просто обжито — все выставлено напоказ. Каждая деталь кричит о деньгах и безвкусном, подавляющем внимании: тяжёлые портьеры, глянцевый паркет, холодный блеск хрусталя в люстрах. Это не уют. Это демонстрация. Музей, где экспонат теперь я.

Встречает меня женщина. Не пожилая, но какая-то стёртая, будто её собственная личность растворилась в этих стенах. На голове тёмный платок, завязанный без единой складки. Она не здоровается. Не смотрит в глаза. Просто ждёт, пока я скину грязные кроссовки на мраморной плитке прихожей, и ведёт меня наверх по лестнице. Её шаги беззвучны, мои гулко отдаются, нарушая мёртвую гармонию этого места.

Она открывает дверь, отступает в сторону и растворяется в коридоре, не сказав ни слова. Оставляет меня в комнате.

Первая мысль — проверка границ. Я медленно поворачиваюсь, осматриваюсь. Просторно. Светло. Бежевые стены, позолота на рамах картин. Всё слишком идеально, как в гостиничном номере люкс-категории, который никогда не был чьим-то домом. Моя собственная ванная комната сверкает чистотой. Полотенца сложены пирамидкой. Мыло в футляре.