Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Тюрьма. Симпатичная, стерильная, дорогая. Но тюрьма. Я это чувствую кожей.

Подхожу к окну. Вид действительно милый: ухоженный сад, подстриженные кусты, скамейка. И высоченный забор, увитый плющом, но от этого не менее глухой. За ним только верхушки чужих деревьев. Ни улицы, ни соседей, ни звуков жизни. Красивая картинка в рамке, за которой нет мира.

Вздыхаю. Звук странно громкий в этой тишине. Возможно, в этом доме мне придется жить с ним. Эта мысль заставляет сердце сжаться. Но, осматривая комнату, я не нахожу ни намёка на мужчину. Ни одного галстука, пары ботинок, запаха сигарет или парфюма. У него, должно быть, своя комната. Где-то в другом крыле. Отдельно.

Облегчение, которое накатывает, такое острое, что от него слабеют колени. У меня будет угол. Крепость. Пусть и с этими стенами и замком с обратной стороны двери. Достаточно того, что наши пути будут пересекаться в общих пространствах этого мавзолея. Я смогу здесь отсиживаться, переживать свои эмоции.

Но облегчение тут же сменяется леденящей догадкой. Он всё продумал. Даже это. Даже мою потребность в укрытии. Он дал мне клетку, в которую мне самой захочется забиться. И эта мысль, что даже моё желание спрятаться было предугадано и включено в его расчёт — страшнее любого крика или угрозы в подвале. Здесь тихо. И от этой тишины, пронизанной его волей, хочется кричать.

Гоню от себя дурные мысли. Насильно запихиваю их в темный угол сознания и придавливаю тяжёлым камнем усталости. Иду в ванную. Движения механические, как у заведённой куклы.

Снимаю одежду. Джинсы, футболка, ветровка — всё пахнет страхом, пылью дороги и потом паники. Скидываю их в кучу на кафельный пол, будто сбрасываю с себя шкуру той Амины, что бежала. Она мне больше не нужна. Та Амина проиграла.

Встаю под воду. Включаю почти кипяток. Первые струи обжигают кожу, заставляя вздрогнуть, но я не убавляю температуру. Нужно чувствовать боль, другую, чистую боль, чтобы заглушить ту, что сидит глубоко внутри. Горячие потоки смывают грязь с кожи, но не могут пробиться сквозь онемение. Я выдавливаю шампунь из безликого флакона — здесь всё безликое, ненужное, чужое. Пена густая, белая, без запаха. Она заливает глаза, уши, нос. На мгновение мир исчезает, остаётся только шипение воды и эта слепая, мыльная пустота. Потом гель для душа. Я тру кожу мочалкой до красноты, до лёгкой боли, пытаясь стереть с себя память о прикосновениях, о взглядах, о хрипе брата в подвале.

Выйдя из душа, я стою в облаке пара. Воздух влажный, тяжёлый, им трудно дышать. Заворачиваюсь в огромное, до пят, белое полотенце. Оно впитывает воду, становясь неподъёмным саваном. Подхожу к зеркалу, затянутому пеленой конденсата. Провожу ладонью по стеклу, очищая овал. И встречаю взгляд.

На меня смотрит незнакомая девушка. Её глаза слишком большие, цвета тёмного мёда, карамели, наполненные испугом. В них нет мысли. Нет страха, который был ещё час назад. Нет даже отчаяния. Только плоская, зеркальная пустота. Я смотрю в них и не нахожу там себя. Каштановые волосы, тёмные от воды, липкими прядями обрамляют это чужое лицо. Кожа бледная, почти прозрачная, будто её только что вылепили и забыли добавить жизни.

Я выгорела. Из меня вытряхнули все эмоции, как пепел из пепельницы. Осталась только оболочка, которая дышит, моргает и понимает, что ей нужно спать. Не для отдыха. Для перезагрузки. Чтобы эта оболочка могла снова начать притворяться человеком, думать, анализировать новые правила игры в этой золотой клетке.

Но даже в этой пустоте, в глубине этих карамельных глаз, прячется крошечная, неистребимая искра. Не надежды. Нет. Наблюдения. Она фиксирует бледность, усталость, отчуждённость. Она уже начинает работу. Та Амина, что бежала, возможно, умерла. Но та, что осталась смотреть из зеркала... она ещё не решила, кем ей быть.

Полотенце оставляю в ванной, тяжёлое и влажное, как сброшенная кожа. Сама кутаюсь в халат — чужой, слишком большой, пахнущий чужим стиральным порошком. Залезаю под одеяло. Тяжесть век невыносима. Только прикрываю глаза, и меня накрывает волной не сна, а полного, беспамятного отключения. Без снов, без мыслей, просто провал в тёмную, плотную вату небытия. Я слишком вымотана. А сильной нужно быть всегда. Иначе с человеком, который видит в тебе насекомое, можно не жить — можно только медленно сходить с ума, и я чувствую, как нервы натянуты до предела.

Просыпаюсь от ощущения. Резкого, животного. В комнате кто-то есть. Я не открываю глаза. Веки будто свинцовые, но внутри всё замирает, обостряется. Прислушиваюсь сквозь стук собственного сердца. Тишина. И в ней чужой ритм. Ровный, размеренный звук. Дыхание. Не моё. Кто-то дышит здесь, рядом. Я сжимаю кулаки под одеялом, ногти впиваются в ладони. Сама начинаю дышать нарочито медленно и глубоко, подстраиваясь под этот чужой ритм, пытаясь слиться с ним, стать невидимой.

— Можешь не притворяться, что спишь.

Голос. Спокойный, ровный, без интонации. Он режет тишину, как лезвие. Мои глаза сами распахиваются.

Эрен сидит в кресле напротив кровати. Пиджак брошен на спинку. Он в белой рубашке, рукава закатаны. Закинул ногу на ногу, в руках у него папка. Он читает. Указательный палец медленно водит по виску, будто обдумывая строки. Он выглядит так, словно сидит в своём кабинете в два часа ночи, а не в спальне спящей девушки.

— Что вы тут делаете? — хриплым шепотом спрашиваю, будто я и правда только что проснулась. Я машинально поправляю халат, затягиваю пояс, хотя ткань и так прикрывает меня с головы до пят. Защитный жест.

Эрен поднимает на меня глаза. В них нет ни любопытства, ни злорадства, ни страсти. Пустота. Больше наблюдение. Он усмехается одним уголком рта. Это не улыбка. Это реакция на мою наивность.

— Сижу.

Его ответ, такой простой, такой очевидный, сбивает меня с толку. Он вышибает почву из-под ног. Я ждала угрозы, объяснений, приказа. А он просто... сидит. Нарушает все возможные границы с убийственной простотой.

Во мне поднимается странная, муторная волна. Неприязнь. Страх. И что-то ещё... смущение? Нет, не то. Ощущение, что я экспонат под стеклом, а он учёный, который фиксирует мою реакцию на стресс. Это унизительно до дрожи. Я поджимаю губы, скрещиваю руки на груди в ещё более плотный барьер и отползаю к изголовью, к самой стене. Я создаю дистанцию в сантиметрах там, где он уже уничтожил её своим присутствием.

Моя паника его забавляет. Он это не скрывает. Лёгкая искорка — не тепла, а интереса мелькает в его пустых глазах. Он откладывает папку в сторону. Медленно, не спеша, опускает ногу. И затем подаётся вперёд, в мою сторону. Он не встаёт. Он просто наклоняется, сокращая и без того крошечное пространство между креслом и кроватью. Его движение плавное, неугрожающее и от этого в тысячу раз более пугающее.

Он не говорит ни слова. Он просто смотрит. И ждёт. Чего? Моей истерики? Слёз? Мольбы? Он изучает материал. А я чувствую, как под его взглядом я перестаю быть человеком. Я становлюсь проблемой, которую нужно решить. Обстоятельством, которое нужно взять под контроль. И самое страшное, что я чувствую, как где-то в глубине, под страхом и неприязнью, шевелится трепетное, гадливое любопытство к тому, что же он сделает дальше. И от этой мысли мне хочется выть.

— Ты ела? — его вопрос нарушает тишину комнаты, звуча одновременно абсурдно и зловеще. Он смотрит на меня, и в его взгляде я читаю не заботу, а оценку моего состояния. — Выглядишь изможденной.

— Нет, не ела, — отвечаю коротко, сжимая край одеяла. Про то, что причина моего вида сидит в метре от меня, молчу. Это и так очевидно.

— Тогда пойдем вниз, что-нибудь приготовим.

Он поднимается, и его тело — большое, заполняющее пространство — потягивается с тихим хрустом позвонков. Звук обыденный, человеческий, но от этого он кажется ещё более чужим. Он бросает на меня прищуренный, изучающий взгляд.

— Готовить умеешь?

Вопрос не про еду. Он про полезность. Про то, выполняю ли я минимальные требования для того, чтобы считаться хоть сколько-нибудь стоящим приобретением. Я молча киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается.