Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Да, восхищения. Того самого, холодного, аналитического восхищения, которое я испытываю к грамотно выстроенной защите в суде или к ловкому ходу конкурента. Она не рыдает, не бьётся в истерике, не пытается меня подкупить или уговорить. Она не ломается. Она затаилась. Сохранила ядро, спрятала его так глубоко, что даже я, со всей своей проницательностью, не могу понять, что там теперь: отчаяние, ненависть или уже полная пустота.

И я ненавижу это. Ненавижу себя за то, что вынужден это отмечать, за то, что мой взгляд, приученный выискивать слабость, натыкается на эту ледяную, выверенную стойкость и задерживается на ней. Я трачу на неё внимание, ту самую валюту, которую никогда не собирался в неё инвестировать.

Ненавижу её за то, что она заставляет меня это делать. За то, что своим молчанием, своей неподвижностью она ведёт свою, тихую войну на истощение. Войну, в которой мой гром, моя сталь, моя власть — бесполезны против этого всепоглощающего ничто.

Она превратила себя в невидимку. И в этом её гениальный и безумный ход. Потому что как можно контролировать то, чего, кажется, и нет? Как можно сломать то, что уже не оказывает сопротивления? Как можно победить того, кто уже сдался так полностью, что даже не признаёт факта битвы?

Эта мысль заставляет мою челюсть сжаться так, что сводит скулы. Она играет со мной. Играет в самую опасную игру — в игру на моём терпении и на моём же, проклятом, профессиональном интересе к сложным случаям. Она стала для меня делом. Запутанным, молчаливым делом без улик и показаний. И я, чёрт возьми, не могу просто закрыть это дело, потому что ответчик — часть моей жизни. И потому что где-то в глубине, под слоями раздражения, тлеет крошечная, неистребимая искра любопытства. Чем это закончится? Что у неё на уме? Как далеко она сможет зайти в этом самоуничтожении, лишь бы не признать мою власть?

Я отворачиваюсь от машины, давая себе мысленную пощёчину. Этого не должно было быть. Она должна была сломаться. Должна была стать удобной, предсказуемой. А вместо этого она стала загадкой. И я ненавижу загадки, которые не могу решить одним движением руки.

Рания молчит. Её тяжелый взгляд с нотками сомнений мечется между картой и моими глазами. Она прошла с Эмиром через ад, чтобы быть вместе. Семья для неё — священная крепость, и она, как львица, готова рвать за неё глотки. Но она же знает мои методы. Знает, что я не иду на риск без железобетонного плана «Б». В её молчании я читаю не просто капитуляцию. Вижу временное перемирие на условиях тотального последующего контроля с её стороны.

— Ладно, — она вздыхает, и этот звук будто издает не она, а что-то внутри неё. Её пальцы смыкаются на карте, забирая её. — Но только из уважения к Эмиру. И потому что дед всё равно выбьет из тебя правду. И, Эрен… — она прищуривается. — Если это твоя грязная авантюра… ты ответишь головой. Не передо мной. Перед всей семьёй.

Я просто киваю. Улыбка, наконец, сползает с лица, обнажая холодную, выверенную серьёзность. Первый рубеж взят. Ценой чёрной карты и семейного долга.

Теперь нужно идти к деду и разыграть перед ним самый важный спектакль в жизни: историю о внезапной, ослепительной любви прокурора Канаева к тихой дочери покойного Магомеда Алиева. И сделать так, чтобы он никогда, никогда не почуял запаха крови, грязи и страха, исходящего от семьи Берсовых, прилипших к этой истории, как падальщики к тушке.

Рания убегает в дом, я возвращаюсь к машине. Стучу костяшками пальцев по тонированному стеклу. Звук сухой, приказной.

Амина опускает стекло. Её глаза встречаются с моими. Два карамельных озера, как сказали бы в дурацком романе. Только в этих озерах не глубина, а стоячая, мутная вода тоски. Если бы я был тем, кто способен в этом разбираться, возможно, проникся бы. Но этот взгляд пойманного Бемби — с его немым укором и обречённостью — только разъедает меня изнутри. Это слабость. А я слабости терпеть не могу.

— Рания — жена моего старшего брата, — говорю я, отчеканивая слова. Голос тихий, но каждый слог заточен как бритва. — Лишнего при ней не болтай. Веди себя, как и со мной: тише воды, ниже травы. Всё своё внимание сконцентрируй на одном: собери себе приличное приданое. На цены не смотри. Ясно?

— Да, — её голос — беззвучный выдох. Она опускает взгляд, демонстрируя идеальную, отрепетированную покорность. Но я вижу не это. Вижу её руки на коленях. Кулаки. Сжатые так, что костяшки белеют островками на фоне кожи. Она впивается ногтями в свои же ладони. В этом жесте — вся её ненависть, сконцентрированная, кипящая, бессильная. И это… забавляет. Уголок губ непроизвольно дёргается.

— Свадьба не получится тихой и скромной, к моему сожалению, — добавляю, наблюдая за её реакцией.

Она поднимает взгляд. И в нём на секунду вспыхивает что-то… не страх. Понимание. Стратегическое, холодное. Она уже просчитывает, как можно использовать публичностью. Это не просто взгляд. Это молчаливый вызов. Я прищуриваюсь, чувствуя под кожей лёгкий, опасный зуд предчувствия. Эта мышка может укусить.

— Устроишь скандал, — шиплю я, наклоняясь ближе, чтобы мои слова были только для неё, но при этом не теряя на лице ничего не значащей улыбки, — я тебя урою. Вместе с твоим братцем. Понимаешь механизм?

За моей спиной раздаётся цоканье каблуков — Рания возвращается. Мгновение на реакцию. Моя рука тянется и касается щеки Амины. Кожа холодная, почти мраморная. Она вздрагивает под прикосновением, но не отдергивается. Благоразумная. Выдерживает. Её глаза горят, но тело неподвижно. Хорошая девочка.

Я поворачиваюсь к Рании, и выражение лица меняется мгновенно, как по щелчку. Напряжение сменяется тёплой, мягкой улыбкой, полной доверия.

— Я полагаюсь на тебя, Рания.

Прохожу мимо, иду к крыльцу. Не оборачиваюсь. Не смотрю назад. Но спиной отчётливо чувствую её взгляд. Он не просто следит. Он прожигает ткань пиджака, оставляя на коже невидимые метки немой, но абсолютной ненависти. И где-то в глубине, под слоями расчёта и презрения, шевелится что-то острое, почти азартное. Эта игра только началась. И она обещает быть гораздо интереснее, чем я предполагал.

11 глава

Стучусь в массивную дверь кабинета. Три удара — твёрдых, но уважительных. Между нами — тридцать сантиметров дуба и много лет непререкаемой власти. Из-за двери доносится глухое: «Входи».

Дед сидит за своим исполинским столом из тёмного дерева, будто сросся с ним. При моём появлении он не спеша, с театральной медлительностью, снимает очки и откладывает в сторону толстую папку, полную чужих судеб. Не приветствует. Просто прищуривается, и его взгляд, тусклый от возраста, но не потерявший хищной остроты, сканирует меня. Он читает не лицо, а походку, посадку головы, микродвижения рук. В этом кабинете, пропитанном запахом старой кожи, дорогого табака и решений, стоивших людям состояний и жизней, любая фальшь имеет острый, хорошо знакомый ему запах.

Я располагаюсь в кресле напротив, позволяя уголкам губ поползти вверх в почтительной, открытой улыбке. Маска примерного внука, следующего традициям. Она должна сидеть идеально, без морщин неискренности. Я не опускаю глаз, но и не бросаю вызов. Взгляд на уровне его подбородка — знак уважения без подобострастия.

— У тебя появилось свободное время, что решил навестить старого деда? — его голос звучит сухо, с лёгкой, привычной иронией. Мы живём в метре друг от друга, но наши миры пересекаются лишь в строго отведённые часы за общим столом. Всё остальное — нейтральная территория, нарушать которую без веского повода — признак либо слабости, либо глупости.

— У меня для тебя новость, — говорю, и мой голос звучит ровнее, чем я чувствую. Внутри холодная собранность снайпера. Вместо слов, оправданий, эмоций протягиваю ему тонкий, но плотный бумажный файл. Не приглашение на свадьбу с золотым тиснением. Досье. Это мой язык. Язык фактов, а не чувств. И он, выросший на таких досье, понимает его с полувзгляда.