Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Дед молча берёт файл. Его пальцы, покрытые коричневыми пятнами, выглядят хрупкими, но сжимают бумагу с силой. Он снова надевает очки. Листает. Страницы шуршат в тишине, и этот звук кажется невыносимо громким. Я не двигаюсь, дышу ровно. Наблюдаю, как его взгляд, выхватывает ключевые строки, как сканер: имя, фамилия, место рождения... Отец. Имя отца.

Я вижу, как его челюсть слегка подрагивает. Не от гнева. От процесса пересмотра реальности. Он поднимает на меня взгляд поверх стёкол. Седые, кустистые брови взлетают вверх, образуя две острые дуги изумления.

— Дочка Алиева? — его голос низкий, без раскатистых ноток гнева, которые я ожидал. В нём искреннее, ледяное изумление. Он не кричит «какого чёрта!». Он констатирует факт, который не вписывается в его картину мира. — Удивил.

И вот он, момент истины. Поведётся он на сказку? Не на ту, что для чужих— о любви и прочей чепухе, а на мою, внутреннюю — о расчёте, контроле и долгосрочной стратегии.

Я делаю паузу, выдерживая его взгляд. Моя улыбка не слетает, она лишь становится чуть тоньше, профессиональнее.

— Удивил пока, дед, — мои слова звучат в этом кабинете ровно, как расставленные фигуры на доске. — Досье — это прошлое. Я же приобретаю будущее. Будущее на чистом, безупречном холсте.

Делаю паузу, давая ему оценить вес метафоры. Чистый холст — это мечта любого стратега.

— Её отец, Магомед Алиев, при жизни пользовался абсолютным доверием. Его уважали не за деньги, а за слово. Люди до сих пор его помнят. И эту память мы не стираем. Мы... наследуем её.

Дед не двигается, но в его глазах я вижу вспышку понимания. Он начинает видеть контуры моего хода.

— Мать совершила ошибку, связавшись с Берсовым. Но эта ошибка — её, а не дочери. И уж точно не её покойного отца. Когда люди увидят, что Канаевы взяли под свою защиту сироту Алиева, они увидят не слабость. Они увидят благородство. Силу, которая достаточна, чтобы поднять падшее, но уважаемое имя. Они увидят продолжение традиций, которых все так жаждут в наше время.

Я откидываюсь в кресле, демонстрируя не наглую, а обоснованную уверенность.

— Это не брак с обузой, дед. Это — кредит доверия, выданный нам всем городом. Они отдадут нам свою лояльность, увидев в этом жесте честь и преемственность. А в будущем... — я чуть наклоняюсь вперёд, — что бы ни случилось, общественное мнение будет уже на нашей стороне. Мы заранее купили себе индульгенцию и репутацию покровителей. Это взгляд не на следующий квартал. Это — взгляд на поколение вперёд. Мы не берём в семью нищую родню. Мы возвращаем в лоно общества дочь человека чести, и общество будет нам за это благодарно.

Я не говорю о чувствах. Я говорю на языке инвестиций. О чистом активе. О полном контроле. Я продаю ему не невесту, а стратегическое приобретение. И по его лицу, по тому, как его взгляд снова опускается на бумагу, но уже не с изумлением, а с пересчитывающим интересом, я понимаю — он покупается. Не на сказку. На отчёт о целесообразности. Ему нужно лишь убедиться, что я не ослеплён, а, как и он, холодно просчитал все риски и дивиденды.

— Через три месяца мы поженимся, — объявляю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и окончательно.

— К чему такая спешка? — его вопрос впивается в меня, как щуп. Он отодвигает файл, складывает руки на столе. Всё его существо выражает одно: «Объясни. Сейчас».

Я усмехаюсь, делая вид, что смущён. Опускаю взгляд на безупречно отполированную столешницу, в которой отражается искажённое лицо.

— Влюблён, — говорю я, и это слово звучит в кабинете странно, почти кощунственно. — Встретил её и понял: если не схвачу первым, уведут из-под носа. Просто и банально.

Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Он не верит ни единому слову, но он видит решимость. Видит, что это моя игра, и фигуры уже расставлены. Изучает меня несколько долгих секунд, за это время у него складывает свое понимание происходящего.

Он просто кивает, один раз, коротко. Это не одобрение. Это — признание факта. Теперь главное мне не подвести фамилию. Я чувствую, как под пиджаком по спине пробегает холодная испарина. Первый, самый опасный раунд пройден. Но игра только начинается. И дед дал понять, что он — не просто зритель. Он — главный судья на этом турнире.

— Однако… — дед не поднимает глаз, его палец замирает на строчке в документе. Голос становится ниже, осмысленнее. — Она падчерица Берсова… Они не очень приятные люди. Могут быть пиявками.

Я не спешу оправдываться или что-то рассказывать, выдерживаю паузу. Он нащупал слабое звено. Ту самую грязь, которую я пытаюсь прикрыть в этой истории.

— Тебе не стоит о них беспокоиться, — мой голос теряет все нотки почтительной теплоты, появляется сталь. Я смотрю на него прямо, без улыбки. — Я о них позаботился. Думай о девушке, как о дочери Алиева. Насколько мне известно, ты с ним контактировал.

Это не просьба. Это инструкция. И мягкий намёк на то, чтобы не мутил воды, не создавал на гладкой поверхности блики. Дед прищуривается.

— Да, — откликается дед. — Магомед работал в департаменте экономики. Честный был. Редкость. Жаль, умер. — Он делает паузу, его взгляд сверлит меня. Я знаю, что ему не нравится. Берсов… Мысленно он вынес приговор ситуации.

— Мы сконцентрируемся полностью на Амине. Она дочь Магомеда Алиева, — говорю я, и с меня окончательно слетает маска хорошего внука. Моё лицо становится неподвижной маской, взгляд жёстким, бескомпромиссным. Я не прошу. Я заявляю новую реальность, которую он должен принять.

Он усмехается. Коротко, беззвучно. Не одобрительно. С признанием. Он видит мой расчёт, мою жёсткость и, кажется, даже уважает её.

— Я так понимаю, ты всё уже просчитал. Тебе нужно моё благословение? — его вопрос обжигает иронией. Он знает, что я пришёл не за этим.

— Всего лишь воздержись от палок в колёсах, если что-то придётся не по вкусу, — парирую я. — Если хочешь поддержать — просто поддержи. И беспокоиться о… недостойных родственниках не стоит. Ты о них не услышишь.

Моя фраза виснет в воздухе, полная неозвученных угроз. «Не услышишь» — потому что они будут молчать. Или потому, что их не станет.

— Тогда… — дед медленно возвращает мне файл. — Я благословляю тебя, Эрен. Только… — он прищуривается, и в его взгляде вспыхивает что-то почти человеческое, старая, заржавелая забота. — Не обижай девочку.

Я улыбаюсь. Молчу. Внутри всё переворачивается от чудовищной иронии этой просьбы. Не обижай девочку.

Если бы он знал, в каком отеле мы «познакомились». Если бы видел её брата в подвале. Если бы понимал, что этот брак — не союз, а защита нашей семьи. Но то, что было в отеле, останется тайной. Между мной, Аминой и тем говнюком-братцем, который уже понял, что одно неверное слово о нашей семье будет для него последним. Я встаю, беру файл. Лицо снова становится бесстрастным, профессиональным.

— Я сделаю её самой счастливой, — произношу я чистым, ясным голосом.

И это самая чёрная, самая циничная ложь из всех, что я сегодня сказал. Я не верю в эти слова ни на йоту. Но произношу их с такой убедительной твёрдостью, что они звучат почти как истина. Это и есть моя роль. Роль жениха. И я сыграю её безупречно, даже если за каждым словом будет скрываться лёд и презрение. Дед кивает, отпуская меня. Он купился на спектакль. Или сделал вид, что купился.

Проходя мимо большой лестницы, я уже прокручиваю в голове образ, который мы создадим. Со стороны — это будет безупречная картинка. Сильный, перспективный наследник могущественного клана, который не побоялся взять в жёны девушку без состояния, но с добрым именем. Романтик. Благородный рыцарь. Наши совместные появления, её скромные улыбки, моя галантная забота — всё будет отлито в бронзу общественного одобрения. Мы станем живой легендой, подтверждающей, что у власти может быть человеческое лицо. Что Канаевы — не просто машина по перемалыванию конкурентов, а семья с душой и честью. Этот фасад будет дороже любой рекламной кампании.

Но внутри... Внутри это будет совсем другая история. Тихая. Без зрителей. Там, за закрытыми дверями нашего дома, не будет места романтике. Там будет испытательный срок. Её — на прочность, способность учиться и подчиняться. Мой — на терпение и способность выстроить управляемую систему из живого, травмированного материала. Я не буду её «обижать» в смысле беспричинной жестокости. Это неэффективно. Но я буду формировать. Как скульптор — глину. Как дрессировщик — животное. Без злобы, но и без жалости. Её прошлое, её страхи, её нереализованные мечты — всё это станет инструментами в моих руках. Ей будет предоставлена безопасность, комфорт, даже уважение, но в обмен на полную, тотальную прозрачность и подчинение. Её счастье будет не целью, а побочным продуктом правильного функционирования системы под названием «Наша семья». Если она будет функциональна — она будет «счастлива» в пределах, которые я ей определю.