Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ) - Риви Ольга

Михаил молча, без единой шутки, подкрутил реле на своем самодельном су-виде.

— Есть пятьдесят два.

Морковь. Та самая, уродливая, «нантская». Я нарезала её тончайшими слайсами, замариновала в уксусе из бузины. Остатки превратила в пюре с добавлением имбиря и апельсиновой цедры, взбила блендером до состояния воздушного крема.

— Мне нужна текстура земли, — бормотала я, носясь по кухне. — Бородинский хлеб! Михаил, сушите хлеб! Быстро!

Михаил схватил ломти хлеба, кинул их на свою раскаленную чугунную плиту. Через три минуты он вернул мне идеально подсушенные сухари. Я смолола их в блендере с чернилами каракатицы, они у меня всегда с собой, в косметичке, рядом с помадой, и сушеными грибами.

Получилась черная, ароматная крошка, имитирующая карельскую почву.

Через тридцать пять минут блюдо было готово.

На огромной белой тарелке, единственной приличной во всем санатории, лежало нежнейшее филе судака, приготовленное в су-виде и слегка опаленное горелкой. Рядом яркие капли морковного крема, маринованные ленты моркови и «земля» из хлеба. Украшала все это микро-зелень, которую я выращивала на подоконнике в номере.

Это было совершенно. «Судак конфи с текстурами карельского леса».

— Красиво, — признал Михаил, глядя на тарелку. — Даже есть жалко. Выглядит как картина, которую на стену вешать надо.

— Это высокая кухня, Михаил, — я вытерла пот со лба. — Люся! Неси!

Люся, дрожа от страха, подхватила тарелку.

— Стой, — остановила я её. — Я пойду сама. Я хочу видеть реакцию. И я хочу, чтобы он знал, кто автор этого шедевра.

Я сняла фартук, поправила китель, пригладила волосы. Посмотрела на свое отражение в нержавейке холодильника. Идеально.

— Идемте, Михаил. Вы тоже заслужили минуту славы. Вы крутили ручку термостата.

Михаил странно посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на сомнение, но он кивнул и пошел следом.

Банкетный зал был пуст, если не считать одного стола у окна. За ним сидел Эдуард Вениаминович Клюев.

Это был грузный мужчина с красным лицом и шеей, которая плавно перетекала в плечи. На пальце у него сверкал перстень, а на столе лежал телефон последней модели. Пал Палыч стоял рядом, не дыша, с полотенцем через руку.

Клюев ковырял вилкой моё блюдо.

Мы вошли в зал и остановились в нерешительности.

Чиновник отправил в рот кусочек рыбы. Потом немного пюре. Он жевал медленно, глядя в окно на заснеженное озеро.

Вдруг Клюев повернулся к нам. Его лицо расплылось в довольной, масляной улыбке.

— Ну, Пал Палыч… — протянул он басом. — Ну, удивил. Я думал, ты мне резиновую подошву принесешь, а тут… Нежнейшая вещь! Рыба тает! А соус этот рыжий… м-м-м! Уровень Европы!

Мое сердце запело. Вот оно! Признание!

— Кто готовил? — рявкнул Клюев. — Зови шефа! Хочу руку пожать!

Я сделала шаг вперед. Грудь наполнилась гордостью. Я уже приготовила дежурную фразу: «Рада, что вам понравилось, это авторская интерпретация локальных продуктов…».

Клюев встал из-за стола. Он прошел мимо меня, даже не взглянув, словно я была предметом мебели или пустым местом.

Он подошел вплотную к Михаилу.

Михаил стоял, засунув руки в карманы брюк, огромный и спокойный.

— Ну, здорово, мастер! — Клюев схватил руку Михаила и начал трясти её с энтузиазмом насоса. — Вот это я понимаю — мужская работа! Сразу видно, что рука твердая! Рыбу чувствуешь! Молодец! Как зовут?

Я застыла. Время словно остановилось.

Что происходит? Почему он трясет руку завхозу? Я здесь! Я в шефском кителе! Я автор!

Я ждала, что Михаил сейчас рассмеется, отступит в сторону и скажет: «Извините, это не я, это вот эта гениальная женщина».

Но Михаил не отступил. Он крепко сжал ладонь чиновника и, глядя ему прямо в глаза, сказал своим густым баритоном:

— Михаил. Стараемся, Эдуард Вениаминович. Для дорогих гостей — всё самое лучшее.

— Михаил! — Клюев хлопнул его по плечу. — Наш человек! Сибиряк?

— Карел, — коротко ответил Михаил.

— Во! Сразу видно! Без этих вот… финтифлюшек бабских! Конкретная еда! Вкусно, сытно, и подача… строгая! Уважаю! Пал Палыч, премию выпиши мужику!

— С-слушаюсь… — пропищал директор.

Я стояла, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Мои руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.

Он украл мою славу.

Этот неотёсанный медведь, который ещё вчера смеялся над моим су-видом, сейчас стоял и бессовестно присваивал себе мой труд.

— Спасибо за высокую оценку, — невозмутимо продолжал Михаил. — Рад служить.

Клюев наконец заметил меня. Он скользнул по мне мутным, липким взглядом, задержался на груди, потом на лице.

— А это кто? — спросил он небрежно. — Помощница твоя? Морковку чистила?

— Посудомойка, — отрезал Михаил, даже не взглянув на меня. — Новенькая. Старательная, но глухонемая. Идите, девушка, работайте. Посуда стынет.

Посудомойка⁈ Глухонемая⁈

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Это было настоящее предательство с нотками унижения.

Я хотела закричать и швырнуть в них вазой. Но взгляд Михаила… На долю секунды он посмотрел на меня. И в этом взгляде был такой холодный, жесткий приказ «Молчи», что я поперхнулась своим криком.

Я резко развернулась на каблуках и вылетела из зала, едва сдерживая слезы ярости.

Я металась по кухне и швыряла полотенца, пнула ящик с луком.

— Скотина! — шипела я. — Лицемер! Вор! «Мужская работа»!

Дверь открылась. Вошел Михаил.

Он был спокоен, как удав, пообедавший кроликом.

Я налетела на него фурией.

— Ты! — я ткнула пальцем ему в грудь. — Ты… ты ничтожество! Как ты посмел⁈ Это мое блюдо! Мой рецепт! Мои руки! А ты стоял там и кивал, как болванчик! «Стараемся»⁈ Что ты старался? Дышать⁈

Михаил перехватил мою руку. Мягко, но так, что я не смогла вырваться. Он закрыл дверь на защелку и привалился к ней спиной, отрезая путь к отступлению.

— Успокойся, — тихо сказал он.

— Не смей мне указывать! — орала я. — Ты украл мой успех! Ты унизил меня перед клиентом! Назвал посудомойкой! Глухонемой!

— А кем я должен был тебя назвать? — его голос вдруг стал жестким, лишенным всякой веселости. — Шеф-поваром? Звездой Мишлена? Чтобы Клюев заинтересовался?

— Да! Потому что это правда!

— Правда в том, Марина, что Эдуард Вениаминович Клюев — известная в наших краях сволочь, — он отпустил мою руку и шагнул ко мне. — Он бабник. Грязный, липкий бабник.

Я замерла. Ярость на секунду уступила место недоумению.

— Что?

— Я его знаю десять лет, — продолжил Михаил, глядя мне прямо в глаза. — Он сюда каждый год ездит. В прошлом году он зажал в углу нашу горничную Таню. Еле отбили. Девочка уволилась, уехала в город, до сих пор заикается. Позапрошлом — к администратору лез.

Он скривился, словно проглотил лимон.

— Если бы он узнал, что это ты готовила… Такая эффектная, красивая, городская… Да еще и «зависимая» от его отзыва… Он бы тебя не за блюдо хвалил. Он бы тебя «на десерт» потребовал. Начал бы лапать, намекать на спонсорство, звать в сауну обсудить меню.

Я молчала. Слова застряли в горле. Картинка в голове — липкий взгляд Клюева, его сальные шуточки, «помощница морковку чистила» вдруг сложилась в новый узор.

— Ты думаешь, мне нужна его похвала? — горько усмехнулся Михаил. — Мне, завхозу? Да плевать я хотел на его рукопожатия. Я руку потом с мылом мыть буду полчаса.

Он подошел к столу раздачи и взял стакан воды. Залпом выпил.

— Я сказал, что это я готовил, чтобы он на тебя не смотрел. Чтобы он думал, что тут суровые мужики работают, с которыми лучше про баб не тереть. Я тебя прикрыл, дура.

Слово «дура» на этот раз прозвучало совсем не обидно. В нем слышалась усталость и… забота?

Я опустилась на стул. Ноги вдруг стали ватными.

Вся моя обида и профессиональное эго сдулись, как-то самое неудачное суфле.