Развод. Ты нас (не) сломал (СИ) - Мэра Панна

Я усмехаюсь. Его реакция цепляет сильнее, чем любые благодарности взрослых.

— Решено, — говорю я, и снова надевая куртку. — Я сгоняю.

Я уже выбегаю на лестницу, почти на ходу надевая ботинок, когда в голове проносится удивительная мысль. Я давно не чувствовал себя таким живым.

И это так странно.

Я иду по снегу, холод пробирается под воротник, руки мёрзнут, вокруг ночь, редкие фонари, хруст под ногами. А внутри необъяснимая лёгкость. Я забегаю в кафешку, пробираясь сквозь очереди из подростков и покупаю все, что по моему мнению понравится десятилетнему пацану. Бургеры, наггетсы, картошку! Да и какую-нибудь газировку с соусами надо бы взять.

Пакет выходит тяжёлый, руки заняты, но мне плевать. Я окончательно убеждаюсь в том, что давно не чувствовал себя таким счастливым из-за такой ерунды. Не из-за сделки. Не из-за контракта.

Не из-за очередной победы в бизнесе.

А из-за того, что могу порадовать пацана бургерами.

Из-за того, что в мире еще остались те, кого можно удивить картошкой с соусом, а не Ролексами и сумками Гуччи.

Я знаю, что он будет рад. Знаю, что у него загорятся глаза. И сейчас мне достаточно этого осознания, чтобы перепрыгивать сугробы и бежать на красный, чтобы принести этому парню с веснушками его теплую еду.

Когда я возвращаюсь в номер с пакетами, руки уже немного немеют от холода, но как только дверь закрывается, всё это перестаёт иметь значение.

Ваня видит меня первым.

— Ого! — у него глаза становятся огромными. — Это всё нам⁈

Он даже не ждёт ответа. Я едва успеваю поставить пакеты на стол, как он уже тянет к себе коробки. Открывает, нюхает и тут же смеётся.

— Мам, ты только посмотри! Настоящие бургеры! И наггетсы! И картошка! Я в жизни столько не ел. Да и тренер запрещал!

Он налетает на еду с таким аппетитом, будто это лучший ужин в его жизни. Крошки летят на стол, соус остаётся на пальцах, а он всё говорит и говорит, перебивая сам себя:

— Это так вкусно… Я сто лет не ел такую картошку… А бургер вообще огонь!

Пока он уплетает еду за обе щеки, я ловлю себя на том, что просто стою и смотрю. И мне от этого почему-то тепло.

Потом я достаю ещё один пакет. Протягиваю его Тане.

— Это тебе.

Она смотрит настороженно, будто не понимает, что внутри.

— Я ничего не заказывала.

— Знаю. Но я подумал, что ты голодна, — я настойчиво вкладываю пакет ей в руки. — Пожалуйста. Поешь. Ты не ела с самого утра.

Таня морщиться, словно ей неудобно признавать эту правду. Но затем все же наклоняется к пакету и достаёт оттуда картошку и стакан с шоколадным молочным коктейлем.

На секунду замирает, будто не верит.

— Картошка… шоколадный коктейль? — она поднимает на меня изумленный взгляд. — Серьезно? Ты до сих пор помнишь, что я люблю это сочетание?

Я внимательнее вслушиваюсь в ее интонацию. Но в ее голосе нет упрёка. Только удивление. Искренне, даже почти детское.

Пожимаю плечами, стараясь говорить спокойно, но внутри что-то сжимается.

— Конечно помню. Я просто… — делаю паузу. — Боялся, что за десять лет у тебя вкусы поменялись. И я не угадаю.

Она смотрит на еду ещё пару секунд, будто не верит, что это пакет для нее, а потом тихо говорит:

— Не поменялись. Вот только… — она

Больше она не говорит ни слова.

Отходит к столу, где сидит Ваня, разворачивает пакет и приступает к еде.

Медленно. Осторожно. Как будто позволяет себе это не сразу. И в этот момент меня будто прошибает.

Я смотрю, как она держит стакан, как чуть морщится от холодного коктейля, как отламывает картошку, макает в соус, точно так же, как раньше.

Один в один. И внутри что-то щёлкает, больно и резко.

Мне вдруг становится до невозможности ясно, что тогда… тогда я отпустил её слишком легко.

Несмотря на все фотографии. Несмотря на слова Даны. Несмотря на «факты», в которые я так упрямо верил. Я даже не дал Тане нормально объясниться. Мы не поговорили. По-настоящему. Я выбрал удобную правду. Ту, с которой проще жить и не сомневаться в себе.

А теперь она сидит здесь. Рядом. Ест картошку, которую я помню спустя десять лет. Воспитывает сына одна.

Сильная. Спокойная. Настоящая.

И мне вдруг становится стыдно.

Я понимаю, что сожалею. Глубоко, тяжело, без возможности что-то отмотать назад. Я не знаю, о чём они с Ваней говорили в палате. Не знаю, что он знает. И кем я для него являюсь или не являюсь вовсе.

Но одно я знаю точно: тогда, десять лет назад, я поступил неправильно.

И это осознание давит сильнее, чем любое одиночество в дорогущей сочинской вилле.

Глава 24

Таня

Я лежу под одеялом и смотрю в темноту, где потолок сливается с тенью. В номере тихо, только приглушённый гул города за окном и редкие звуки машин, будто Москва не умеет по-настоящему спать.

Ваня уже давно уснул в соседней комнате. Я несколько раз заглядывала к нему, поправляла одеяло, проверяла, ровно ли лежит нога, слушала дыхание. Он спит спокойно, как будто сегодняшний день не был полон перелётов, боли и неизвестности. Как будто впереди его не ждёт операция, от которой зависит его мечта.

Егору я позволила остаться на ночь, и он устроился на диване в коридоре. Я слышала, как осторожно, почти бесшумно, он раскладывал подушки, выключал свет, чтобы никого не разбудить. И каждый раз, когда я мысленно возвращалась к тому, что он сейчас в моем доме, в моем пространстве, рядом с моим сыном, во мне поднималось странное, непривычное чувство. Но я ведь сама предложила ему остаться. Сама сказала: «Можешь переждать пробки и непогоду здесь». И до сих пор не до конца понимаю, зачем.

Наверное, потому что в тот момент он выглядел не как нахальный, самоуверенный бизнесмен, который всегда забирает то, что хочет, не спрашивая ни у кого разрешения, а как уставший человек, который растратил все силы помогая мне с Ваней.

А может дело даже не в жалости… Может мне просто захотелось проявить хоть какую-то благодарность за помощь, и я не придумала ничего лучше, чем оставить его у нас.

Переворачиваюсь на бок, прижимаю одеяло к груди и закрываю глаза, но мысли не отпускают.

Я не хотела впускать Егора в свою жизнь. Не хотела снова видеть его рядом. Не хотела делить с ним воздух, пространство, тишину. Слишком много было боли. Слишком легко он когда-то вычеркнул меня, поверив сплетням и чужим словам. Слишком легко решил, что деньги могут заменить разговор.

А сегодня он стоит под снегом с пакетами быстрых углеводов, держа в руках все то, что я когда-то так любила уплетать под фильмы с ним в обнимку.

Удивительно, что он до сих пор помнит про шоколадный коктейль.

Почему-то сейчас меня это не умиляет. Скорее злит и одновременно сбивает с толку.

Я не знаю, какие у него мотивы. Он сам сказал, что ему нужен только игрок. Талантливый, упёртый, перспективный. Инвестиция в будущее. Рационально. Холодно. По-деловому. Я стараюсь держаться за эту мысль, как за спасательный круг. Так проще. Так безопаснее.

Он помогает Ване, и за это я ему благодарна. Без него я бы сейчас сидела в коридоре больницы и думала, как объяснить сыну, что его мечта закончилась. Пусть даже эта помощь не из любви и не из раскаяния, но результат от этого не меняется. Мой ребёнок получает шанс.

Но всё равно внутри что-то тревожно шевелится.

Я боюсь, что однажды Егор захочет большего. Захочет узнать правду. Захочет претендовать. Захочет войти в жизнь Вани не как спонсор или агент, а как… отец. И от этой мысли становится холодно, даже под тёплым одеялом.

Я точно не готова к этому. Не готова снова доверять человеку, который однажды уже сделал выбор. И выбрал не меня.

Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Сейчас не время думать об этом. Сейчас главное пережить операцию и восстановление. Всё остальное подождёт.

Закрываю глаза, снова переворачиваюсь на другой бок и пытаюсь уснуть, убеждая себя в том, что у меня все под контролем! Я не впускала его в свою жизнь. Я впустила его всего лишь в этот номер. И всего лишь на одну ночь. И только ради сына.