— А знаешь, что в этой истории самое стремное? — всхлипнула она. Но вдруг в ее голосе прорезалась злость. Глухая, горькая. — Что они даже не врубились, что я перевернулась на квадроцикле. Папа с Сашей… они были заняты собой! А я кричала! Умоляла вытащить меня! Я думала, всё, капец, умираю… А они… — продолжала она сквозь всхлипы, — они просто ржали и фоткались. А я… я осталась одна…
Слезы ручьями текли по ее щекам, и я торопливо вытирала их ладонью. Но в эту секунду вместе с ее болью в меня вонзилась своя. Острая, обжигающая, невыносимая.
Какая же Вова сволота!
В тот самый момент, когда его дочь лежала покалеченная и звала на помощь, он развлекался со своей любовницей.
Ненавижу!
Я едва сдержалась, чтобы не застонать от злости вслух. Как будто Ксюша не только на квадроцикле перевернулась, а мы обе рухнули в пропасть, и никто этого даже не заметил.
— Тш-ш… — я обняла дочку так крепко, насколько позволяла загипсованная рука. — Я здесь. Я всегда буду рядом. Что бы ни случилось.
Ксюша всхлипнула и уткнулась мне в плечо.
— Блин, мам… — произнесла она едва слышно. — Кажется, я только сейчас поняла, как ты мне нужна. Ты ведь единственный человек, кто правда меня любит. И я… тоже люблю тебя. Я такая дура была… Прости меня…
Эти слова кольнули прямо в сердце. Я обняла дочку крепче, накрывая ладонью ее повязку, желая заглушить ее боль — и физическую, и душевную. Сидела вот так молча, слушая ее дыхание и чувствуя, как с каждой секундой мы становимся ближе.
— Ксюшенька, родная моя, — я гладила ее волосы, стараясь не задеть повязку, и как же важно мне было услышать эти слова. — Я не держу на тебя зла. Главное, ты всё осознала. Это самое важное. А дальше всё у нас с тобой будет хорошо.
Ксюша слегка приподнялась, морщась от боли.
— Так ты простишь меня? — вдруг спросила, понурив голову, совсем как в детстве, когда боялась признаться в плохой отметке.
В ее глазах было столько страха, надежды и той уязвимости, которая свойственна только тем, кто по-настоящему любит… Что мое сердце сжалось, но не от боли, а от прозрения: моя дочь не только взрослеет. Она начинает понимать, как устроена эта жизнь на самом деле.
— Конечно же, — ответила я не раздумывая. — Конечно, Ксюша. Я уже простила.
И внутри меня что-то надломилось. Но теперь это была не боль, а облегчение. Словно осколок льда, сковывавший сердце, начал таять, обнажая живую плоть.
Вот она, моя дочь. Вся в муках, в переживаниях, но родная до боли. Нуждающаяся во мне. И я тоже нуждалась в ней отчаянно. Больше, чем позволяла себе признать.
Мы же всё это время жили словно на разных планетах, отгородившись стенами обид и взаимных упреков. А теперь вот сидим, рука в руке, ищем опору друг в друге.
— А ты меня простишь? — беззвучно спросила я.
Ксюша тронула меня слабой улыбкой. Той самой, упрямой и непокорной девочки, которую я знала как облупленную.
— Да было бы за что, мам. Ты всё делала правильно, это я тупила и не знала, как справиться со своим взрослением. Делала ошибки. Хотела сепарироваться! Прямо как те самые тупые подростки в мемах!
Я не знала, о каких мемах она говорит, о каких тупых подростках.
И наверное, мне тоже надо было больше узнавать о жизни современных подростков, чтобы быть ближе к дочери. Разбираться в их психологии. И чтобы она не тянулась ко своим молодым фитоняшам в поисках близкого по духу человека и друга.
Теперь я буду подругой своей дочери. Понимающей, искренней. И конечно же, при этом я останусь ее мамой. Попробую быть и той, и той. Я не перестану заботиться о ней, как прежде, но попробую и просто дружить.
Я прикоснулась губами к ее лбу, ощущая запах лекарств.
— Кстати, а где папа? — поинтересовалась вдруг Ксюша, глядя на меня снизу вверх. — Только… не говори, что он свалил.
— Свалил, — честно призналась я на выдохе, хоть мне и не хотелось ее ранить. — Твой отец ушел. Вслед за Сашей.
— Бред какой-то… — пробормотала Ксюша, нахмурившись. — Хотя, в принципе, это было ожидаемо… Да и фиг с ними!
— Ты правда не переживаешь, что они ушли? — спросила я, волнуясь за дочку.
Она пожала плечами.
— А зачем мне переживать за них? Они же за меня не переживали.
Ксюша вздохнула и на миг замолчала, прокручивая в голове всё услышанное. А потом прищурилась, с лукавым интересом.
— А кто это был с тобой в коридоре? — кивнула она в сторону выхода. — Я видела, как вы стояли вместе… Симпотный такой. Кто он?
Только я открыла рот, чтобы ответить, как в палату вошла медсестра. Безупречно вежливая, собранная, с планшетом в руках и профессиональной улыбкой на губах.
— Ксения Лукьянова? — уточнила она. — У вас перевод в платную палату. Готовьтесь, в ближайшее время вас перевезут.
— Что? — я растерянно моргнула. — Вы, наверное, что-то путаете. Нам ничего такого не предлагали.
— Нет-нет, — успокоила медсестра, сверяясь с записями. — Всё верно. Палата уже оплачена. Ваш молодой человек… Артём, кажется… это он всё устроил. Сказал, чтобы ребенку было комфортно и спокойно.
— Офигеть… — выдохнула Ксюша. Она явно не ожидала такого, да я тоже, если честно. — А этот Артём мне уже нравится! Хотя… если уж на то пошло, то папа должен был этим заниматься, а не какой-то левый чел.
Я промолчала, лишь крепче сжала ее ладонь.
Медсестра кивнула:
— Через пять минут вас заберем. Собирайтесь пока.
Когда дверь за девушкой закрылась, Ксюша хитро сощурилась:
— Ну? Мам? Кто такой этот Артём?
Я усмехнулась.
— Человек… Который оказался рядом. Просто… знакомый. И всё.
— Ага, прям я так и поверила, — протянула она с лукавой улыбкой. — Я, конечно, не спец, но… по-моему, “просто знакомые” не смотрят друг на друга вот так. — Она изобразила комичную, преувеличенно влюбленную мимику, закатив глаза. — Ты бы себя со стороны видела, мам! Как девчонка на первом свидании!
Я фыркнула, чувствуя, как щеки вспыхивают предательским румянцем.
— Ксюш, ты только что пережила такой стресс, а уже начинаешь меня подкалывать? Не рановато ли?
Дочка закивала, не в силах сдержать улыбку.
— Он тебе нравится, да? — вдруг серьезно спросила она, но шепотом, словно Артём стоял позади нас. — Не просто как знакомый, а, ну типа, как мужчина?
Я замерла, глядя в окно. В груди всё ещё перекатывались тёплые волны. И от Ксюшиного признания, и от присутствия Артёма.
Я понятия не имела, что будет дальше. Но одно было ясно точно...
— Я не знаю, что из этого выйдет, — тихо сказала я. — Но сейчас… с ним мне не страшно. И спокойно. А это уже, поверь, гораздо больше, чем я чувствовала за последние годы.
Ксюша кивнула, не сводя с меня взгляда. И вдруг, совершенно неожиданно, выдала:
— Ты должна утереть папе нос… Должна показать, кого он потерял… и потом поставить точку. Жирную такую точку. А мы с Максом тебя поддержим.
Я смотрела на нее, на свою девочку, такую взрослую и хрупкую одновременно. Провела пальцами по ее руке, накрыла ладонью ее тонкие пальцы.
— Знаешь, Ксюш… мне не нужно никому ничего доказывать. И уж тем более утирать кому-то нос.
Она хотела было возразить, но я мягко сжала ее руку, не давая перебить.
— Я слишком долго жила по принципу “я должна”. Я всё время хотела кому-то что-то показать, быть нужной, быть правильной матерью и женой. Но этого на самом деле никто не оценил. А сейчас я просто хочу жить и радоваться жизни рядом с теми, кто меня любит. Кто слышит. Кто рядом не из-за долга, а по доброй воле. Как ты. Как Макс. Может, как Артём, кто знает.
Ксюша молчала, глядя на меня с той самой серьезностью, которой от нее редко дождешься. Потом медленно кивнула.
— Вау, это даже круче, чем “утереть нос”, — прошептала она.
И как раз в этот момент в дверях палаты появился Артём.
— Простите, дамы, можно к вам? — спросил он, и его взгляд скользнул по палате.
— Можно, — ответила Ксюша, опередив меня. — Даже нужно. Нам как раз надо кое-что обсудить… семейное, так сказать.
