Проблема для бандита (СИ) - Кучер Ая

Шорты – первое, что попадается в руки. Шорты! Мои бедные шортики. Мятые, не гордые, совершенно униженные.

Я скачу на одной ноге к кухне, параллельно натягивая шортики обратно.

Влетаю в помещение, одергивая майку, закрываю дверь и моментально запираюсь.

Я опускаюсь спиной к стене и прижимаю ладони к щекам. Горячо. Мне реально жарко.

Что это вообще было?!

Я, хорошая, приличная девочка, а реагирую как последняя развратница. Нет, серьёзно!

Я трясу головой, как будто это поможет. Но нет. Жар между ног никуда не уходит. Только требует, чтобы я вернулась к мужчине.

У-у-уф.

Я ставлю турку на плиту. Мне точно не помешает ещё одна доза кофе. Нужно взбодриться.

Внутри меня продолжает тикать что-то опасное. Взрывоопасное. Голову знобит, в животе жарко, дыхание неровное.

Упираюсь ладонями в столешницу. Сильно, до побелевших костяшек. Сквозь ресницы смотрю на турку, на то, как кофе медленно поднимается, образуя чёрную пенку по краям.

Я моргаю, отгоняя воспоминания о мужчине, но оно прилипает, как сахарный сироп к пальцам.

Нет! Это всё – просто сбой в гормональной системе! Я – медицинский работник. Я умею отличать норму от патологий.

А то, что со мной сейчас происходит, – самая настоящая вегетативная буря на фоне резкого выброса дофамина и кортизола.

Вызванная острой ситуацией, угрозой жизни и, чёрт возьми, доминирующим мужским воздействием на рецепторы телесного уровня!

«То есть просто возбудилась, Яна. Перестань выпендриваться» – фыркает совесть.

– Ужас, – шепчу я. – Просто ужас. Я возбуждаюсь на бандита. Причём раненого бандита. Который лежал на мне. Давил. Прижимал. Говорил…

Это всё просто временно. Скоро всё пройдёт. Угаснет. Стабилизируется. Никаких горячих волн внизу живота, никаких расширенных зрачков, никаких выбросов адреналина и тахикардии!

Понял, организм? Я тебя вылечу. От этих… Неадекватных реакций на раздражитель в виде Самойлова.

Потому что раздражитель, напомню, уголовник с огнестрелом в боку и повадками альфа-самца в брачный период.

Я с шумом втягиваю воздух, стараясь охладиться. В груди будто раскалённый уголь.

Запах кофе щекочет рецепторы. С кремовой горчинкой и тревожным ореховым шлейфом.

Но это не помогает успокоиться. Я не понимаю, почему так реагирую на Самойлова. Почему мне было хорошо от его прикосновений.

Я никогда так не поступала! Сначала – свидания. Потом – знакомства. Потом – любовь. А уже потом… Уже потом всякие там физические проявления.

Так принято. Так правильно. Так мне бабушка завещала, врач-гинеколог с сорокалетним стажем и ясным взглядом.

Стыд пульсирует в животе. А ещё там – мерзавец-адреналин. И всё ещё отчётливое ощущение, как влажно между ног.

Кофе шипит. Я вдыхаю пар. И ощущаю, что к запаху примешивается другой. Плотный, древесный. Тяжёлый.

До того как я успеваю среагировать – к спине прижимается мужское тело. Жар от него расползается по моему позвоночнику.

Я не успеваю даже дёрнуться. Руки Демида сжимаются на моей талии. Горячие. Жёсткие.

– Куда драпанула? – цедит он на ухо. – Проёб кто отрабатывать будет?

– Я это… – я лихорадочно ищу ответ. – Я… Эм… На особом положении! Без отработок разрешили!

– И кто же?

– Ты! Сам! Разрешил! Когда лежал тут такой весь умирающий, ты мне сам сказал! Обещал даже, что купишь мне маленький остров. Чтобы я там сидела с кокосом, в шляпе, и никто меня не трогал! И вообще! Ты сказал, что я – бесценный кадр, гений медицины, что без меня всё развалится!

Слова срываются с губ, как горох из дырявого пакета. Без фильтра, без логики, без стыда.

Я понимаю, что несу чушь, но остановиться уже не могу. Речь моя как несущийся поезд на горящем рельсе.

Внутри всё клокочет от смеси ужаса, паники и тупой попытки выкрутиться.

– Ты обещал, что я вообще работать не буду, а ты сам будешь мне кофе в постель приносить! И тапочки! И достанешь мне пальмовую шляпку! – доходит до апогея мой бред, и я готова зарыться в турку лицом, лишь бы исчезнуть.

Над ухом раздаётся низкий, хриплый смех. Он как дрожь по коже. Как гроза за окном, которая не пугает, а возбуждает.

– Бельчонок, – тянет Самойлов, и я чувствую, как его тёплое дыхание скользит по моей шее. – Ты, конечно, ебанулась. Но всё равно пиздец какая ебабельная.

Тело обдаёт жаром. Противным. Неприличным. Стыдным. Таким, что сердце начинает выстукивать в особом ритме.

– Знаешь, в чём твоя проблема? – его голос становится ниже. – В том, что ты барахлишь дохера. Хотя должна только кричать.

– Эм… – сглатываю я нервно. – Криком ты лучше понимаешь?

– Конечно. Когда девчонка на моём члене от удовольствия кричит – это очень доходчиво.

Я краснею. Реально чувствую, как щёки начинают гореть, как будто кто‑то включил внутри меня тревожную сирену.

– Ну ты к той девчонке и иди… – выдавливаю я. – Которая кричит. А я…

– Ты тоже будешь, – чеканит Самойлов.

И в ту же секунду его ладонь скользит вниз по моей стороне – медленно, намеренно, будто он даёт мне почувствовать каждый сантиметр этого движения.

По коже пробегают мурашки, словно он провёл не ладонью, а огнём. Бёдра будто сами напрягаются, живот сжимается.

– Самойлов… – шепчу я, не зная, прошу я сейчас или предупреждаю.

Но мужчина не слушает. Его пальцы, выведя узор на моём животе, ныряют за пояс шортиков.

Глава 15

Демид слушает. Он никогда не слушает. Его мир – это простое право силы, где его «хочу» перечёркивает моё «нельзя».

Воздух рвётся у меня из лёгких коротким, обрывистым «ах», когда его пальцы скользят вниз по лобку.

Я впиваюсь пальцами в столешницу так, что суставы белеют и ноют. Весь мир сужается до точки под его рукой.

– Господи, – вырывается у меня хриплый, раздавленный стон. – Как ты… Как ты вообще вошёл? Я закрывалась и…

– Замки от меня не спасут, бельчонок, – его губы касаются моего уха. Подушечка его пальца находит клитор, начиная надавливать. – Если я хочу что-то – я это получаю.

Горячая, густая, сладкая волна накатывает снизу, смывая остатки мыслей. Я вздрагиваю всем телом, голова падает ему на плечо.

– А если я не хочу? – шепчу я, и голос мой – жалкое, хриплое подобие протеста.

– Ты течёшь на мои пальцы, – его палец скользит, собирая влагу. – И сладко хнычешь… Да, именно вот так.

Я и правда хныкаю. Тонко, против своей воли, когда он начинает тереть пальцем набухший бугорок.

Он водит круги вокруг клитора, то едва касаясь, то надавливая, то совершая короткие, точные движения прямо по самому чувствительному месту.

Каждое прикосновение – это разряд. Электрический импульс, который выжигает любые протесты.

Возбуждение нарастает не плавно – оно скачет, как лихорадка. Волнами. То отступает на секунду, оставляя меня дрожащей и осознающей весь ужас происходящего. То накатывает с новой силой, когда мужчина меняет ритм, угол, давление.

Я сгусток ощущений. Стыд горит на щеках, но где-то глубже, в самой сердцевине этого позора, пышно цветёт что-то тёмное, сладкое, абсолютно подчинённое.

Демид прав. Я хочу. Боже, как я хочу, чтобы он не останавливался.

Чтобы эти пальцы – эти ужасные, прекрасные пальцы – довели меня до того края, где нет ни мыслей, ни страха, а только падение.

– Вот так, – его голос пропитан удовлетворением хищника. – Именно вот так хнычешь, прося натянуть тебя.

Его пальцы ускоряются. Ритм меняется с развратной нежности на откровенное, требовательное натирание.

Мыслей нет. Есть только физиология, вышедшая из-под контроля, как эпилептический припадок чувств.

Мозг фиксирует симптомы: тахикардия, гипергидроз… Вся кровь мира прилила вниз, распирает, пульсирует там тяжёлой, горячей волной.

Внутри всё набухло, стало тягучим, чудовищно чувствительным. Каждое прикосновение его пальца к клитору – как разряд дефибриллятора прямо между ног.

Я выгибаюсь и ягодицами наталкиваюсь на его пах. О, Боже. Его чугунная труба стала ещё больше!