В его словах недетская жесткость, а я вынуждена искать ему няньку.
Самым простым вариантом было бы оставить все как есть: в Максиме я уверена, но… А вдруг что случиться? Вдруг что-то пойдет не так?
Достаю сковороду из холодильника и ставлю на плиту.
— Я знаю, Максим, что ты у меня самостоятельный и давно уже не ребенок, но…
— Я не хочу оставаться с ним.
Зажигаю огонь и оборачиваюсь.
— Послушай, сынок… — и слова застревают в горле.
И в этот момент в голову приходит простая мысль — с какой стати я его уговариваю?
Он имеет полное право не хотеть видеться с отцом. Для Максима все произошедшее — огромный стресс, и надо дать ему выдохнуть и прийти в себя.
Володя изменил мне, и я чувствую себя просто ужасно, а как чувствует себя Максим?
Его боль другая, но это совсем не значит, что она меньше.
— Твои предложения?
Максим несмело улыбается.
— Три дня я прекрасно проживу один.
— Ага, сейчас, разбежался, — шутливо хмурю брови. — Один — не вариант. Отказано и обжалованию не подлежит. Давай еще думай. Не придумаешь — впущу отца за тобой надзирать.
Его улыбка становится ярче — пик напряжения пройден.
Максим чувствует, что я на его стороне и, главное, учитываю его мнение.
— Я придумаю, — твердо говорит он.
— Давай, поторопись — время позднее тебе няньку искать, а у меня самолет ночью.
— Ого. Что за спешка?
Он залезает на табурет за столом и кладет руки на ладони — прямо как в детстве, когда слушал сказки.
— Ну вот так, — отвечаю.
— Ага, ты, ма, теперь вери импортант персон? Надо прям ночью в аэропорт срываться?
Шутливый тон нашего разговора согревает.
— Не говори, — подыгрываю ему. — Нифига без меня не могут.
Смеемся.
— Пойду у Коляна спрошу, можно ли мне у него перекантоваться три дня.
Звучит это так по-взрослому, что я только пожимаю плечами.
— А он пусть у мамы спросит, а то вы решите все сейчас, а мне потом краснеть — подкинула, мол, дитя свое…
Максим машет рукой:
— Решим-решим, все решим.
Ну какой деловой, я просто не могу.
С улыбкой провожаю его и режу салат.
Салат — это мой вклад в здоровое питание и компромисс с совестью.
Мне хочется верить, что этого достаточно, чтобы насыщать организм витаминами.
Успеваю закончить, когда на кухню врывается счастливый Максим.
— Ну все, ма, я все решил.
Аж светится от гордости!
Накладываю ему и ставлю тарелку на стол:
— Садись есть и рассказывай, что ты там решил.
— Потусую у Коляна пока ты не вернешься. Он сказал, хоть неделю! — и начинает хрустеть зелеными огурчиками.
— Та-ак, а мама его не против?
Я не знакома с родителями Коляна, да и самого его видела пару раз может и смутно представляю, как он выглядит.
— Он сказал, все утрясет.
Хмурюсь.
— Мы с тобой не так договаривались кажется.
— Ну, ма-а, не будь занудой, — тянет огорченно Максим.
Сейчас он опять похож на ребенка — которого поманили конфетой, но не дали ее.
Только вот я угрызений совести не чувствую:
— Мы с тобой договаривались? Договаривались. Хочешь, чтобы к тебе относились как к взрослому — соблюдай договоренности.
Максим наклоняется к тарелке.
— После ужина поговори с Колей. Если он и правда договорится с мамой, мне нужен ее номер телефона.
Максим обижено молчит.
— Договорились?
— Ла-адно, — бурчит.
Мне и самой, наверное, больше бы хотелось, чтобы Максим провел время у друга, но…
Все надо сделать правильно, не так ли?
Глава 22
Вера
Как выясняется чуть позже, Коле не удается уговорить маму.
Не знаю уж с чем это связано — может, банально, не хочется нести ответственность за чужого ребенка или просто неудобно, но она категорически отказывает.
И выхода у нас с Максимом не остается.
Он огорчен, но старается не показывать этого — просто замыкается.
— Может, я все-таки один поживу? — предпринимает последнюю попытку.
Я вздыхаю и качаю головой.
Максим разворачивается и уходит к себе в комнату, плотно прикрыв дверь.
А на меня накатывает.
Я устала быть стальной.
Внутри пустота.
Я ведь даже толком не поплакала за эти дни.
Руки опускаются — делать ничего не хочется.
Перед глазами будто сверкает вопрос: зачем? Зачем?
Командировка эта еще… Собираться нужно.
У меня жизнь разваливается на части, а мне заниматься работой.
Тошнота подкатывает к горлу.
Хочется заплакать — броситься ничком на диван, вжаться в подушку и сбросить хоть немного напряжение.
Спазм сдавливает горло, но ничего не происходит.
В глазах — сухо.
Стою, уставившись на дверь комнаты Максима и во мне зреет желание пойти на кухню и швырнуть тарелку в стену.
А потом еще и еще.
Может хоть это принесет облегчение?
Вместо этого набираю сообщение Володе:
«Уезжаю в аэропорт в 2 ночи»
И отправляю.
Ключи у него есть — зайдет.
Надеюсь, хоть капля совести у него осталась, и он не станет приводить сюда свою…
Даже мысленно язык не поворачивается назвать ее по имени, хоть и нянчила ее на руках.
И как Володя мог?
Неужели жажда молодого красивого тела лишает мужчин рассудка напрочь?
Вместо того, чтобы терзать себя вопросами, на которые все равно не будет ответа, я собираю вещи в командировку.
Приходится взять спортивную сумку, чемодан я ведь отдала Володе.
Аккуратно складываю пару черных строгих брюк и блузок, белье… собираю косметичку.
Пытаюсь найти успокоение, какую-то точку опоры в этих бытовых действиях и… не нахожу.
От напряжения начинает болеть голова, и я ложусь в постель.
Стискиваю уголок подушки зубами и зажмуриваюсь — только бы не начать выть.
Ворочаюсь без сна, а в первом часу ночи щелкает замок входной двери.
Поднимаюсь с постели.
Разбитая. Уставшая. С ненавистью на весь свет.
Прислушиваюсь к поскрипыванию дверей в комнатах.
Владимир ставит что-то тяжело на пол. Наверное, принес свои вещи.
Тянусь к дверной ручке и… понимаю, что если выйду сейчас вот так — как есть, то не просто признаю свое поражение, а продемонстрирую его.
Стискиваю зубы.
Нет, этого я позволить себе не могу.
Потому что это неправда.
Да, сейчас мне тяжело. Да, на меня накатывает волнами отчаяние. Да, сердце и душа еще долго будет болеть и кровоточить, но.
Но я не сдамся.
За дверью раздаются приглушенные голоса — Володя по обыкновению включает телевизор, а меня начинает потряхивать от злости.
Он ведет себя так, будто все нормально. Будто он просто задержался на совещании и пришел поздно домой.
Привычные вещи окружают его, и просыпаются прежние спокойные привычки.
Хочется закричать на него, заорать, спросить: совесть-то у тебя есть хоть немного? Болит ли у тебя душа за меня? За семью?
Дрожу и стискиваю кулаки — я так делать не стану.
Я выбираю другой путь — моя жизнь не будет только лишь реакцией на его поступки.
Выскальзываю за дверь спальни и иду в душ.
Потом причесываюсь, неторопливо увлажняя кожу кремом и слегка крашусь — неброско, но стильно: любимая губная помада кораллового цвета с увлажнением, тон и хайлайтер.
Придирчиво оглядываю себя в зеркало: светлые локоны обрамляют лицо, в серых глазах — отблеск стали.
Иду одеваться.
Сначала я хотела одеть в аэропорт что-то простое: джинсы, какой-нибудь просторный худи…
Но теперь нет.
Я — красива и хочу выглядеть красивой.
После возвращения из командировки обязательно нужно устроить шоппинг.
И заняться спортом.
Выбираю черную юбку-карандаш и белоснежную блузку. Надеваю еще длинный пиджак в крупную клетку и достаю любимые лодочки.
Выгляжу супер.
Почти.
Не хватает какого-то небольшого штриха… Парфюм? Обязательно, но еще мне нужно украшение — небольшая деталь, которая сделает образ полноценным.
