Плюс одна разница (СИ) - Хисамова Лилия

— Вам лучше уйти.

— Что ж. Если не ты, то обязательно найдутся другие желающие, — заявляет равнодушно, будто он уже мысленно перелистывает страницу.

— А вы не боитесь, что я расскажу обо всём Глебу? — сама удивляюсь своей смелости.

— Рискни! Тогда я скажу ему, что ты моя любовница, подосланная следить за ним, — его улыбка становится дьявольской.

Внутри всё обрывается. Терпеть этого гада больше нет сил.

На секунду мир словно теряет краски. Но потом приходит ярость. Горячая, ослепляющая. — Вы… вы! Убирайтесь из моего дома! — кричу я.

Градовой медленно поворачивается, берёт конверт с деньгами и выходит, не сказав больше ни слова.

Несколько мгновений я просто стою на пороге, глядя на закрытую дверь.

Никогда не устану поражаться человеческой подлости. Как можно так хладнокровно играть судьбами и превращать доверие в оружие?

Тихий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Сердце на миг замирает, а потом пускается в бешеный галоп.

Этот дьявол во плоти вернулся!

Я так зла, что готова расцарапать ему лицо собственными руками. Делаю глубокий вдох и резко распахиваю дверь, готовая обрушить на Градового поток яростных слов.

— Что тебе ещё нужно? — шиплю, не скрывая гнева.

И замираю.

На пороге стоит Глеб с огромным букетом алых роз.

— Привет. Доставка цветов на дом.

— Это… мне? — шепчу, не в силах оторвать взгляд от его лица.

— Конечно, тебе, — смеётся Глеб, — или в этой квартире есть ещё одна сексуальная блондинка, из-за которой я лишился покоя?

В этот момент я понимаю, что никакие интриги и грязные игры не смогут затмить то, что между нами.

Настоящее притяжение! Или... любовь?

Глава 23.

23.

Утро обрушивается на меня не светом и птичьими трелями, а тяжёлым, почти осязаемым давлением. Сильная рука Глеба плотно обхватывает мой живот, прижимая к себе.

О нет!

Дело не в его руке.

В другое время я, может, даже нашла бы в этом что‑то уютное. Но сейчас к горлу подкатывает волна тошноты, будто прилив перед штормом.

И хуже всего — Глеб всё ещё здесь.

Раньше он всегда уходил до рассвета. А прошлой ночью расслабился и позволил себе остаться. Я тоже хороша.

Вырубилась без сил, даже не проверив, ушёл он или нет.

Так. Мне срочно нужно в ванную.

Я превращаюсь в гусеницу: медленно, почти незаметно, начинаю выскальзывать из крепкого захвата парня. Глеб чуть сопит, но глаз не открывает.

Хорошо. Ещё чуть‑чуть…

Моя нога наконец находит тапочек на полу. Один. Второй где‑то потерялся под кроватью.

Глеб поворачивает голову, но не просыпается. Его дыхание остаётся ровным и глубоким.

А мой желудок уже на грани. Терпеть больше нет сил.

Так, с одним тапком на ноге, я бесшумно скольжу к ванной. Сердце стучит в такт шагам. Захлопнув дверь, включаю душ — пусть шум воды заглушит любые звуки. Прижимаюсь лбом к прохладной раковине, чувствуя, как пот стекает по спине.

— Хочешь примем душ вместе? — раздаётся за дверью голос Глеба.

— Нет! — собственный голос кажется писком испуганного тушканчика. — Я уже почти закончила.

Зажимаю ладонью рот, сдерживая новый приступ.

Мысленно завываю как зверь, запертый в клетке.

Тошнота не отступает. Ещё пару часов я буду без аппетита и без малейшего желания изображать радушие.

На секунду закрываю глаза, и перед внутренним взором вспыхивает другая реальность, где всё иначе. Где мы с Глебом действительно вместе. И он знает о моей беременности.

Может, стоит прощупать почву?

Вдруг то, что я считаю мечтами, не совсем иллюзия?

Смотрю на своё отражение в зеркале: бледная, но с упрямым блеском в зрачках.

Нужно решить прямо сейчас. Говорить или не говорить.

Рука тянется к ручке двери. Пальцы дрожат.

— Глеб!

Раздетый до трусов, он поворачивается ко мне с пакетом из детского магазина в руках. Вид у него слегка ошарашенный, будто только что обнаружил в кармане бомбу.

— Что это?

Внезапно становится до абсурда неловко стоять перед ним абсолютно обнажённой. Словно невидимая стена выросла между нами за долю секунды.

Хватаю халат и торопливо накидываю его на себя, завязывая пояс.

— Зачем ты это взял?

Глеб молча поднимает пакет. Из него выглядывает уголок комбинезона.

— Мои брюки упали на этот пакет. Детская одежда? — он приподнимает бровь.

— Ну да, — пожимаю плечами.

Он ждёт продолжения, а я судорожно ищу слова, которые не выдадут моё смятение.

— А ты имеешь что‑то против детей? — пытаюсь перевести всё в шутку.

— Я вообще против детей! — отрезает он. Совсем не шуточным тоном.

Мир на секунду теряет фокус.

В груди образуется ледяной вакуум.

Не знаю, как ещё стою на ногах. Как будто кто‑то резко выдернул опору из‑под меня, оставив балансировать на краю.

— Считаешь, что ещё сильно молод становиться отцом? — цепляюсь за соломинку надежды.

— Считаю, что я вообще не хочу детей, — он протягивает мне пакет, будто возвращает горячую картофелину. — Держи.

— Понятно, — сглатываю ком в горле, который, кажется, вот‑вот разорвёт мне глотку. — Одна моя знакомая беременна. У неё будут близняшки. Я купила им подарок.

Надеюсь, мой голос звучит беспечно. Потому что ещё одно слово, и я развалюсь на осколки прямо здесь, на этом полу.

Глеб молча уходит в ванную.

Я опускаюсь на кровать и ставлю пакет на колени. Ткань комбинезона мягко скользит по пальцам. Такая нежная, такая беззащитная.

Вот тебе, Есения, прямой ответ в лоб. Получила?

Не хочет он детей. Не хочет отношений.

Ещё бы! С такими‑то родителями, где любовь всегда была редким гостем, а ответственность — тяжёлой ношей.

Пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются.

Буду честна с собой. Выше головы не перепрыгнешь.

И всё же где‑то глубоко внутри теплится упрямая мысль: а вдруг…

Но тут же гашу её. Потому что «вдруг» — это не ответ. Это просто ещё одна ловушка, в которую я не имею права попасться снова.

День не задался с самого начала. Визит Константина накануне, потом признание Глеба. Два удара подряд, и оба прицельно, точно в самое сердце.

Да уж, с Градовыми не просто.

Поглаживая живот, ближе к обеду я поднимаюсь с рабочего кресла, чтобы направиться к кофемашине.

Только кофе сейчас спасёт.

Пока машина бурчит, краем глаза ловлю картину, от которой кровь приливает к щекам, а потом сразу отступает, оставляя ледяную пустоту.

Милана, куда же без неё, буквально прижимает сидящего на кресле Глеба, нависая над ним, будто хищная птица над добычей. Губы её шевелятся. Наверняка льётся поток сладкой, вязкой болтовни, от которой у мужчин кружится голова.

Её платье — отдельный акт провокации. Кремовое, облегающее каждый изгиб, оно играет с освещением так, что издалека кажется почти прозрачным.

Как вторая кожа. Только зачем ей вторая, если первая и так на виду?

Я не тороплюсь уходить. Стою, притворяясь, что изучаю меню на доске, а сама — вся там, в кабинете шефа.

Ревнивая? Да.

Не имею права ревновать? Тоже да.

Но если бы взгляд мог убивать, Милана уже лежала бы на полу с дырой в груди.

— Есения, можно тебя на минуту? — окликает коллега, размахивая документами.

Приходится отвлечься. Объясняю, показываю, улыбаюсь — всё как положено. Две минуты, три… Возвращаю взгляд к кабинету — пусто. Ни Глеба. Ни её.

Сердце делает резкий скачок. Оглядываю помещение — нигде их нет. В груди нарастает холодный ком.

Иду на кухню. Осматриваю всех, кто там есть. Потом — в женский туалет.

И замираю.

За дверью одной из кабинок доносятся звуки. Сдавленные мужские стоны, перемежающиеся с женскими всхлипами. Ритмичные, бесстыжие, режущие слух, как стекло.

Какого чёрта?

Они там. Вместе.

В туалетной кабинке.

Мир на секунду теряет краски. А потом, как одержимая, я со всей силы пинаю дверь, и замок, не выдержав удара, ломается.