Вся жизнь наша перед глазами проносится.
Все наши двадцать с лишним лет. Двадцать четыре, если быть точными.
Мне сорок два, Матвею сорок четыре.
Сыну, Алексею, двадцать два. Дочке Виктории, нашей победе, двадцать.
А ее подруге, Алине, двадцать один.
И она — любовница моего мужа.
Как мне это пережить? Как?
— Оль, прости меня. Я… Я останусь. С тобой буду. Забудь.
Глава 3
Глава 3
Забудь.
Разве это можно забыть?
И сон мой.
И то, что я видела…
Замечала.
Лицо его замечала, которое светится. Мечту в глазах. Фантазии.
Даже… Даже секс у нас стал другим.
Я сначала не поняла, думала, у него второе дыхание, что ли, открылось? Или гормоны стал принимать по совету доктора…
Потом догадалась.
Дура ты, Лёля. Он же занимается любовью с тобой, а представляет ее!
Милую девочку Алину, красивую, как конфетка.
Но я… я ведь тоже красивая?
Мне все говорят.
И на возраст свой я не выгляжу, больше тридцати пяти никто не дает.
Почему же? Почему он так со мной?
И откуда вообще взялась эта Алина?
Нет, я знаю откуда. Это же ее мать жаловалась, как им тяжело после потери кормильца, отца Алины, хотя они получили большие выплаты после того, как он погиб. Но как же не постонать, не надавить на больное?
Матвей помог девочке на работу устроиться. Устроил к себе в штаб, на свою голову.
То есть не на свою, на мою.
Это же мне теперь расхлебывать.
Смотрю на мужа, пытаюсь прочитать по лицу мысли.
Он бледный. Глаза запали, под ними круги темные. Скулы заострились.
Я вижу, как ему плохо. Чувствую.
Но ведь и мне плохо!
Мне тоже очень больно.
Я ведь его люблю!
Так сильно люблю…
Это ерунда, когда говорят, что любовь проходит.
Кто дает любви три года — просто никогда не любил.
Она не проходит. Она становится сильнее, крепче, она обрастает памятью, мелочами, узами, она становится глубже, откровеннее. Любовь зреет как плод на дереве. Становится сочной, терпкой, яркой.
Я всё время думала так о нашей любви.
Я знала, что мы любим друг друга по-настоящему!
С каждым годом всё крепче.
Мы на самом деле прорастали друг в друга, и я не представляла жизни без Матвея.
А он…
Он, оказывается, очень даже представлял.
Без меня.
С ней.
— Оль, может, тебе лекарство какое? Или врача?
Головой качаю.
Ничего мне не надо.
Лекарство не поможет.
Мне нужен мой муж и его любовь.
Наша семья.
Больше ничего.
Отворачиваюсь, губу закусываю, кулаком рот закрывая.
Не реветь!
Только не реветь, Лёля!
— Оль. Прости. Я останусь. Не думай. Там ничего еще не было и не будет. Я тебе верен.
Нет!
Хочется мне заорать. Нет!
Не верен!
Всё это ложь.
Ты уже меня предал. В мыслях, в мечтах.
Ты уже с ней.
Ты был с ней, и ты будешь.
А я не могу вот так…
— Оль, Оленька, всё хорошо будет.
Он говорит, но сам себе не верит.
Я знаю.
Я чувствую.
— Это всё блажь. Ерунда. Да и не было там ничего. Ты же сама понимаешь, я не смог бы.
Не смог бы.
Да.
Он бы не смог.
Слишком честный, товарищ генерал.
Слишком большое значение придает слову честь.
— Оль, давай я тебе чаю сделаю.
Касается моего плеча, а я дергаюсь как ошпаренная.
Не трогай.
Не смей.
Уйди.
Оставь меня.
В голове проносится внутренний монолог.
Но я молчу.
Ничего не могу сказать.
Ничего.
— Не волнуйся, Оль, тебе нельзя. Всё хорошо будет. Забудь, что я сказал.
Как это можно забыть?
Глава 4
Ночь проходит ужасно. Спать я не могу.
Чувствую рядом Матвея, который тоже не спит.
Его дыхание, его запах.
Стараюсь рыдания подавить, кулаком всё так же рот закрываю, как радистка Кэт в фильме про “Штирлица”, почему-то в кино мне это казалось неестественным, наигранным. Но сейчас я сама не играю.
Мне плохо.
Но встать и уйти я не могу. Просто нет сил.
Такое ощущение, что все их высосали, выпотрошили меня.
Не выдерживает Матвей.
Поднимается, с шумом выдыхает, чертыхается про себя. Не матерится.
Он вообще не позволяет себе бранных слов при женщине — такое вот у нас офицерское воспитание.
Его мать им гордится.
Я тоже горжусь.
Или, правильнее сказать — гордилась?
Муж выходит, закрывает дверь.
Только тогда могу немного расслабиться.
Расслабиться и понять, что мне дико страшно.
Страшно, потому что я понимаю — я теперь одна!
Одна во всем мире!
Да, у меня есть дети, да, жива мама, есть брат. Но всё это не то, другое.
У меня всегда был Матвей.
Всегда была опора, сила, плечо рядом. Даже когда он был далеко. Все его поездки по горячим точкам — он всё равно был близко.
Ближе, чем сейчас.
Если уезжал надолго — всегда поручал меня своим друзьям, которые должны были оберегать, охранять. Хоть и ревновал жутко.
Ох уж эта ревность! Не раз и не два Матвей из-за этого в переделки попадал, чуть не под трибунал однажды — но там реально была ситуация, когда он меня спасал.
Мы в новый гарнизон приехали, Матвей тогда еще только-только майора получил, рано звание присвоили, многие думали, что блатной он. Ну, да, конечно, блатной! Как получать квартиры и переезжать в столицу — так это другие блатные. Как получать назначение в самую тьмутаракань или на передовую — мой блатной.
Начальник его сразу невзлюбил, а вот на меня глаз положил, еще не зная, что я супруга майора Сафонова.
— Что это за кукла такая у нас красивая, а? Вот это я удачно зашел…
Я тогда устроилась на работу в офицерский госпиталь, медсестрой самой обычной, больше места не было, да я и понимала, что с моим образованием — только так. Заочно медицинский, те специальности, которые я хотела получить, было нельзя. Потом уже думала — надо было идти, хоть что-то. Но время уходило.
В общем, полковник Негодин начал меня обхаживать. Я тогда, зная характер мужа, пыталась это скрыть.
Негодин узнал, что Матвей — мой муж, стал цепляться к нему ещё сильнее по поводу и без, а мой не понимал, что происходит, а когда понял…
Полковник совсем страх потерял, попытался меня силой взять, я была в ужасе, но смогла дать отпор, Матвей узнал.
В общем, Негодину хорошо досталось, а моего Матвея хотели посадить. За него вступились тогда почти все офицеры полка. И жены офицеров. И бывшие сослуживцы его отца.
Братство офицерское — это дело серьезное.
Мы победили.
Помню, после этого случая я решила постараться не выделяться. И причесочку скромнее — волосы свои длинные, которые Матвей так любил, стала в косу заплетать, да в пучок. Мысль была — отрезать, но меня из парикмахерской погнали — с ума сошла, такую красоту портить. Одеваться тоже пыталась проще. И юбки длинные, и свитера объемные, что-то балахонистое, и такое, на тетенек сшитое.
Помню, Матвей сначала удивился, не понял — с чего это у его Лёльки вкус пропал? Пару раз даже замечания делал, мол, что это ты, моя жена, стала такой невзрачной.
А потом как понял!
Ну и скандал у нас вышел!
— Ты с ума сошла? То есть ты из-за меня из себя клушу стала строить? А ну-ка, давай, собирайся, поедем в областной центр, в магазин!
— Никуда я не поеду, Матвей, прекрати! Мне ничего не надо. Для кого мне тут разряжаться в лесу?
— Для меня!
Сказал — как отрезал.
А через пару недель его отправили в командировку в столицу.
Боже, чего он только мне оттуда не привез! Огромный чемодан вещей. Красивых, модных, дорогих. Все свои сбережения потратил — а он на машину тогда решил копить.
— Матвей, зачем? Что ты творишь?
— Затем. Люблю тебя. И моя любимая будет самой красивой. Всегда.
