Ох, надавать бы тебе пощечин! Или по заднице отшлепать, чтобы не повадно было к чужим мужикам лезть!
Что же за порода такая бабская, мерзкая, которая смолоду никаких человеческих законов не признает? Которая лезет своим поганым носом везде! Ищет, где плохо лежит. Да, даже если хорошо лежит! Всё равно, как воронье, на блестящее летит, с одной целью — отобрать, захапать, украсть. И радоваться, что сумела облапошить наивных, тех, кто верит в честность.
— А ты уверена, что ему нужен твой малыш?
— Да, уверена!
— Интересно. А может, у него спросим?
— Нет! — Она резко делает шаг, наступая, заставляя меня всё-таки двинуться в квартиру. — Я еще ему не сказала. Матвей не знает!
— Так узнает, сейчас я ему позвоню!
— Не смейте!
— Ты как со мной разговариваешь? Ты что вообще себе позволяешь? Ты хоть понимаешь, кто я и кто ты? — Обычно я себя так не веду, всегда была скромной, считала, что скромность — достоинство королев. Никогда не кичилась тем, что муж мой высокие должности занимает. Никогда не вела себя как “генеральша”. Но эта девчонка меня просто довела.
Дверь напротив открывается. Соседка выглядывает. Жена нашего начальника штаба дивизии. Противная баба. Но с таким соседством приходится мириться, ничего не поделаешь, эта квартира у нас до сих пор служебная. А по военной ипотеке мы купили трехкомнатную в подмосковной Балашихе.
— Оля, что за шум тут у вас?
— Всё в порядке, Нателла Игнатьевна, подруга дочери пришла узнать, где Вика.
— Подруга, да? Не та ли подруга, что к твоему Матвею в кабинет шастает? Ох, сколько у меня было таких “подруг”, спусти-ка ты ее с лестницы, пусть катится. А Матвею вечером прикрути одно место! Чтобы знал. Нечего их распускать, мужиков. Да и этим… ссыкухам малолетним, нечего давать шансы.
Да уж. Нателла и вправду опытная дама и жена.
Мне бы столько смелости и наглости.
— Слышь, ты, малолетка, давай иди отсюда! Нечего тут. И смотри, родители твои знают, чем ты занимаешься? Ты чья?
— Чья надо, не ваше дело! И не вмешивайтесь, куда вас не просят!
Ой, зря ты, Алина, это сказала, ой, зря!
— Ты на кого рот раскрыла, шавка? Я тебе не Оля Сафонова, милая жена генерала! Я не посмотрю, что твой отец геройски погиб, я тебе устрою! И матери твоей, за то, что шалаву воспитала! Вы там выплаты должны получить? Я вам устрою, выплаты! Получите шиш с маслом!
— Нателла, не нужно… — пытаюсь ее утихомирить, но всё напрасно.
— Нужно, Оля, нужно! И ты не веди себя как овца молчаливая. А то так и будут эти щучки малолетние наших мужиков окучивать. Почему-то по лейтенантам она не побежала, любви искать, ей генерала подавай! Да ты хоть знаешь, сколько лет Оля с ним? Что она с ним в огонь и в воду, Крым и рым прошла! Сколько ждала его с передовой, ночей не спала, моталась по самым дальним углам. Образование не смогла получить, потому что жена офицера.
— Слушайте, что вы меня лечите? Матвей меня любит и всё равно будет со мной, а вы… Вы за своим Славиком следите, как бы его секретарша Лиза не увела!
— Ах ты, дрянь! А ну… пошла отсюда!
Это уже переходит грань.
Нателла у нас дама корпулентная, она бросается на Алину, та почти кубарем катится по лестнице, соседка за ней, а я…
Я закрываю дверь и не могу сдержать смеха.
Хохот переходит в истерику.
Закрываю рот ладошкой, слезы градом катятся.
Всхлипываю, дышать не могу.
Матвей, за что это всё, за что?
Дверь с трудом открывается — мои ноги мешают.
Нателла заходит.
— Оль, это я, пустишь? Ты что это задумала?
Глава 7
Глава 7
Нателла видит чемодан.
Головой качает.
— Дура ты, Оля! Дура! Такого мужика решила какой-то малолетней простипоме оставить?
— А что я должна сделать? К кровати его наручниками приковать? — усмехаюсь горько.
Конечно, советы раздавать легко.
Как мама моя говорит: чужую беду — рукой разведу…
Понимаю, что у Нателлы опыт. Про бурную личную жизнь ее супруга в нашем гарнизоне не знает только ленивый.
Господи, как я от этого устала!
От гарнизонов.
От того, что в каждом обязательно сплетни, пересуды, что жизнь твою на молекулы разбирают, обсуждают, обсасывают!
Все всё про всех знают.
Бесит неимоверно.
Хотя я родом не из столицы, но у нас город был довольно большой. Конечно, тоже всякое бывало: и сплетничали, и наговаривали.
Но не в таких масштабах.
Да, конечно, мне не привыкать, но всё-таки…
Как же не хочется, чтобы здесь и сейчас обсуждали мое личное.
То, от чего болит.
То, от чего дышать не могу.
Матвей изменил.
Матвей полюбил другую.
Именно полюбил! Потому что, если бы не было у него чувства, он не стал бы… Я знаю, я в это верю.
Не стал бы играть.
Он не такой, мой Матвей.
Точнее, уже не мой.
— Оль, я не люблю советы непрошеные, но тут, прости, выскажусь, ладно?
Киваю молча. Чего уж там? Пусть говорит!
— Не уезжай. Не отпускай его! Просто… перетерпи! Не верю, что Матвей вот так вот серьезно решил от тебя уйти. Не верю! Если есть любовь на этой земле, то она у вас, понимаешь? Да я же всегда… — Она неожиданно всхлипывает, ладонью слезу со щеки смахивает. — Я же всегда смотрела на вас и завидовала, ну, знаешь, так, не по-черному — по-хорошему! Какие вы влюбленные. Как он смотрит на тебя! Как ты на него! Вы же за руки всё время держались, понимаешь? Я уже и не помню, когда меня мой Славка за руку держал, и вообще… Надо было, конечно, давно с ним развестись, к хренам собачьим, жизни нет всё равно. Но… иногда, знаешь, так обнимет, как раньше, как скажет: “Натулик мой, самая лучшая моя”. И так хорошо! Хоть и бесит… Самая лучшая! А я спрашиваю каждый раз, что, соревнование где-то было? Ох… Слушай, может, выпьем? У меня есть, я сейчас, мигом, и закусон, я икру баклажанную сварганила, знаешь, рецепт у меня теткин, она с Одессы…
Я не успеваю возразить, да и не хочу.
Неожиданно понимаю, что не могу сейчас одна.
Просто физически не могу!
Мне надо чтобы кто-то рядом.
Чтобы кто-то что-то говорил.
Надо отключить голову. Не думать.
Нателла возвращается через пять минут, под мышкой бутылка, в руке поднос.
— Давай, куда? На кухню или в зал?
— Давай в зал, там стол есть, я сейчас тоже…
Вспоминаю, что в холодильнике у меня немного красной икры, еще есть морс.
Быстро делаю бутерброды, соседка несет рюмочки, которые достала из серванта.
— Извини, похозяйничала, у меня настойка рябиновая, сама делала.
— Отлично, у меня вот морс клюквенный.
— На запивку — самое то.
Садимся за стол, она наливает.
— Давай, Оль, за нас, красивых, всё у нас будет хорошо, а эти идиоты… Ну их, к лешему!
Чокаемся, глотаю, чувствуя, как обжигает всё внутри, сжимаюсь, а потом расслабляюсь, ощущая тепло.
— Закуси вот. Икра отменная, тетя моя так делает, баклажан не отваривает, а запекает в духовке, потом трет его, туда же сырой помидорчик и лук, ну и чесночок, маслице подсолнечное, соль, перец. Просто “имба”, как моя дочь скажет.
Нателла намазывает икру на кусок домашнего хлеба, протягивает.
Кусаю, реально очень вкусно, сразу ощущаю себя на юге, у моря…
Кстати…
Почему бы не взять и не поехать к морю?
Просто дать себе неделю отдыха?
Нателла разливает еще.
— Давай, между первой и второй. Вздрогнули. Ты не смотри так, Оль, я не часто употребляю, но иногда просто…
— Иногда надо.
— Да, давай за то, чтобы нам не так часто было надо выпивать. А чаще бы наши мужики любили нас до одури.
Да уж… До одури…
Вспоминаю последний раз с Матвеем. Я ведь тогда уже заподозрила — что-то тут не так!
Нет, он в принципе меня любил и всегда у нас в постели всё было прекрасно…
Как же он мог?
Почему?
Нателла словно мысли мои читает.
Ставит рюмку и начинает рассуждать.
— Знаешь, о чем я всё время думаю, Лёль? Почему вообще это происходит? Почему мужчина считает, что имеет право смотреть налево? Или это что, какие-то у них предустановленные опции? Мол, нам можно? Женщина стареет, а мы хотим молодого тела?
