Белоснежка для босса (СИ) - Амурская Алёна

К восьми сорока дверь приемной тихо открывается.

Батянин появляется на пороге - уверенный, собранный, невозмутимый. И сразу возникает такое ощущение, словно вместе с ним в комнату заходит сама власть и порядок. Черное пальто перекинуто через руку, деловой костюм сидит безукоризненно, на лацкане блестит тонкая капля утреннего дождя. Он несёт с собой свежий холод улицы и лёгкий аромат черного кофе, который всегда ассоциируется у меня именно с ним.

На секунду Батянин задерживается на нас с Яной взглядом. И вдруг мне чудится, что он, словно какой-нибудь ясновидящий, видит не только эту картину, где его дочь сидит в кресле-мешке и я рядом, а всё, что было за ней. До того, как он появился. То, как я помогала Яне утром, как мы смеялись над её усами…

И даже то, что до сих пор не выходит у меня из головы.

Наш последний разговор… и тот момент, когда я коснулась его шрама.

Чувствую, как замираю под его взглядом в ожидании не пойми чего. Но он только коротко здоровается и роняет небрежное:

- Лиза, зайдите ко мне.

Его густой тяжелый голос по обыкновению звучит бархатно-низко и спокойно, с той мягкой хрипотцой, от которой у меня предательски подпрыгивает сердце. Я невольно чувствую, как мне становится жарче, хотя в приёмной совсем не душно. Беру блокнот, выпрямляю плечи и поднимаюсь за ним в кабинет, стараясь идти ровно и не слишком быстро.

В голове крутится один вопрос - что он скажет? И не выдаст ли моё лицо, что я помню каждую секунду нашей прошлой встречи?

В кабинете Батянин не садится, а стоит у стола, ладонью касаясь крышки ноутбука, словно проверяя его температуру. Потом делает несколько шагов к прозрачной стене-окну с видом на город и останавливается там.

- Нужно поддержать легенду Яны, - говорит он спокойно, изучая мое лицо своими глубокими чёрными глазами, и отворачивается к окну. - В офисе всегда будут расспрашивать про его немоту, и необходимо сразу дать всем понятную простую причину. Невзначай. Чтобы не домысливали в ненужном для нее направлении.

- Да, конечно… но какую? - беспомощно спрашиваю я. - Невзначай всё объяснить я могу, но вот диагноз… боюсь, напутаю. Я не сильна в медицине.

Батянин бросает на меня взгляд через плечо - коротко, но так физически ощутимо, что кажется, будто он пронзает меня насквозь. Я невольно замечаю, как под дневным светом, льющимся из окна, тянется шрам через всю правую щеку и его глаз вверх, едва заметно перетягивая кожу.

Сердце тут же гулко ускоряется в груди. Потому что тело вспоминает раньше головы тот волнующий момент, когда моя рука случайно оказалась на его щеке. Меня даже сейчас до сих пор преследует это фантомное ощущение: шершавость рубца под подушечками пальцев, его неподвижность в ту секунду…

Я спешно отвожу взгляд, будто боюсь, что он успеет это прочитать по моему лицу. Делаю вид, что ничего не происходит, но пальцы предательски влажные.

- Односторонний паралич голосовых складок после травмы возвратного гортанного нерва, - произносит он ровно и медленно, давая мне возможность запомнить. - Курьер генерального директора Ян Абзамук может говорить только шёпотом и редко. Прогноз туманен. Этого достаточно.

Я тихо повторяю за ним, как на репетиции:

- Односторонний… паралич… голосовых… складок…

Батянин молча кивает, но отпускать меня не спешит. Между нами вообще всё это время так и висит какое-то странное тягучее напряжение. И я боюсь даже гадать, откуда оно взялось.

Внезапно он чуть подаётся вперёд, будто собирается сказать что-то ещё, но на столе оживает телефон. Резкий виброзвонок разрезает тишину.

Он смотрит на экран, секунду медлит, и в его лице что-то меняется. Неясное напряжение отступает, скрывшись за маской невозмутимости. Как будто в его черных горящих глазах кто-то внутри захлопнул дверь со словами: я занят, давайте в следующий раз.

- Да, тетя Ира, - произносит он после паузы. Затем бросает на меня короткий взгляд и неожиданно включает громкую связь.

Такое впечатление, что Батянин решил поделиться со мной частью своей жизни…

И кстати, этот домашний родственный тон очень непривычно от него слышать, потому что в офисе свою секретаршу он всегда называет по имени-отчеству. Это только Ирина Константиновна всегда фамильярничала с ним тут.

Вот и сейчас ее голос из динамика звучит тёпло и сердечно:

- Андрюша, привет. Отчитываюсь, как договаривались. Мы только что поднялись с бассейна. Маму твою поставили на балансир, держали вдвоём с реабилитологом, и… слушай, это не показалось: чувствительность вернулась до колена. Она сама сказала, что колено «жжёт». Это очень хороший признак…

В полном смятении от неожиданного потока информации, я держу лицо как партизан на допросе: не моргаю, не сглатываю, ничего не показываю. Но где-то внутри разворачивается полузабытое воспоминание о том, как два года назад в сумерках возле больницы он рассказывал мне о своей матери. Она ведь у него была парализована много лет после автокатастрофы.

- Понял, - отвечает он вполголоса. - Спасибо, тетя Ира. Сообщи мне потом, как всё прошло после обследования.

- Конечно. Скину заключение врача в чат…

Связь обрывается.

Батянин переводит на меня задумчивый взгляд. Кажется, он чего-то ждёт, но чего - я не знаю. И начинаю чувствовать себя как двоечница у доски, когда нужно что-то сказать, но непонятно, что именно. Я просто смотрю на него, стараясь, чтобы в моём лице было сочувствие, уважение, ничего лишнего.

- Можете идти, Лиза, - говорит он наконец. - Спасибо.

Оказавшись за дверью, я на несколько секунд прислоняюсь к ней спиной. Голова почему-то идет кругом в неразберихе путаных мыслей.

Что это вообще было?

Зачем он включил громкую связь - чтобы я просто была в курсе или… чтобы проверить, помню ли я наш старый разговор, если он вдруг уже вспомнил его? А может, это вообще случайность, и только мне кажется, что в его голосе была особая интонация?

Чем больше думаю, тем сильнее путаюсь. Хочется списать всё на рабочую рутину, но сердце всё равно колотится быстрее, чем положено. Как будто он что-то недосказал. Что-то важное для нас обоих.

Глава 3. Обеденный перерыв

К обеду в у принтера - неизменное место сходки главных болтунов офиса, - пасутся любопытные с домыслами насчет вернувшегося на работу странненького курьера генерального.

Ко мне в связи с этим внимание тоже повышенное. Ведь в результате бурной сплетнической деятельности Маргоши «всем давно известно», что у меня с курьером Абзамуком служебный роман.

Славка из снабжения особенно назойлив.

Его очень напрягает несуразная личность Яны. Наверное, как и многие мужчины, он ощущает какое-то смутное гендерное несоответствие в ней. И от этого испытывает непонятный дискомфорт. Он даже не стесняется того, что источник его беспокойства стоит в нескольких шагах, изучая накладные, и спрашивает меня вполголоса:

- Слушай, а что за хрень с этим вашим курьером? Он что, глухонемой?

- Нет, - коротко отвечаю я. - Голосовые связки.

Славка непонимающе моргает.

- Ну… ангина, что ли?

Я кладу пачку бумаги на лоток, медленно поворачиваю голову и, как учил меня Батянин, утомленно сообщаю:

- Односторонний паралич голосовых складок после травмы возвратного гортанного нерва. Может только шептать, и то не всегда, - после чего пожимаю плечами и добавляю грустно: - Может, через год заговорит. А может, и нет.

Он хмыкает, отступает, но всё равно косится на Яну. Но та и не думает смущаться. Кривит губы и, проходя мимо мычащего Славки, шепчет насмешливо:

- Остынь, Шерлок, ФБР уже в курсе…

Пока Славка моргает, не найдясь с ответом, над ним уже хихикают две менеджерши из отдела продаж. А я давлю улыбку. Уж мне-то отлично известно, что Яна себя в обиду всяким болтунам не даст - сама кого хочешь осадит, если ее довести.

После этого инцидента слухи об инвалидности курьера как-то сами собой утихают, и маска Яны прирастает, как положено. Такое уж свойство у людей - если им сразу дать простое и понятное объяснение любой странности, то они это проглотят и не станут заморачиваться лишними мыслями.