Маршрут желаний - Келлен Элис

Однако главный вопрос так и остался на своем месте. Неважно, сколько времени прошло: он пережил и дожди, и мороз, и жару. Его нельзя снимать.

«Почему Люси больна?»

Кто-нибудь скажет:

– Да просто потому что. Такова жизнь. Мир бессмыслен и хаотичен, в нем нет ни правил, ни статистики, которые были бы удобны. Поэтому прекрати думать об этом, сорви этот чертов стикер с чертовой стены и прими случившееся, как сделали остальные.

Но я – это я, упрямая, как и всегда.

Это предначертано? Есть какой-то секретный код для каждого из нас в этой огромной вселенной, такой же запутанный, как сама ДНК? Мы сможем изменить собственную судьбу, если узнаем, что ждет нас в будущем? Или, вероятно, некто божественный решает, что двухлетняя девочка должна столкнуться с онкологией, стать жертвой наводнения или умереть от голода или другого несчастья?

Однажды мама рассказала мне, с чего все началось. Точечные кровоизлияния. На маленьком животе Люси появилось множество красноватых пятнышек, и после они превратились в гематомы.

– Ты упала?

– Нет, – повторяла Люси.

– Кто-то толкнул тебя в парке?

И она снова качала головой. И только после очередного посещения педиатра оказалась в больнице для обследования.

Заболевание диагностировали быстро. Так же быстро начали химиотерапию. И затем – мое триумфальное появление на свет с надеждой на те самые стволовые клетки.

Но счастье длилось недолго.

Оглядываясь в прошлое, я думаю, что выросла в заброшенном дворце, от которого остались лишь руины.

Мои родители работали в одной компании и познакомились на корпоративе. Этот период я представляю как бал в роскошном зале с люстрой и обоями с витиеватым цветочным узором; в центре танцуют мои родители: он всегда был очень привлекательным (так поговаривали соседки и мамины подруги), а она – очень умной. Вместе они смотрелись идеально. После свадьбы устраивали барбекю на заднем дворе и считались «интересной парой». А по-моему, это лучший комплимент – быть интересным.

Оба были агентами по недвижимости.

Папа покорял покупателей отзывчивостью, идеальной белоснежной улыбкой, уверенными жестами и очарованием в стиле пятидесятых, которое давалось ему безо всяких усилий.

Но она была гораздо лучше. Маму прозвали Рози-акула. Клиенты в ее руках были словно добыча в когтях хищника. Она могла подобрать жилье каждому потенциальному покупателю. Умудрялась продать дома-развалины, дома с дурной, почти мистической славой и даже парочку тех, в которых были совершены убийства. Два года подряд ее провозглашали лучшим агентом штата, и она всегда сияла на городских рождественских приемах.

С рождением Люси Питерсоны стали идеальной семьей. До тех пор, пока в их будни не ворвалось слово «онкология» и по стенам дворца не пошли первые трещины. Когда на свет появилась я, ущерб был уже почти непоправимым. Но по мере того как здоровье Люси ухудшалось, бреши становились шире: и вот, оставив блестящую карьеру, мама засиживалась в больнице за игрой в «Монополию». Она уволилась с работы. Перестала петь по утрам, когда делала кофе. Перестала видеться с подругами. Перестала смотреться в зеркало. Она отказалась от прежней жизни.

Как я уже упоминала, в школе нас часто просили написать сочинение о каком-то особенном дне или нарисовать что-нибудь значимое. Зачастую я приносила портреты дедушки: я уважала его даже больше, чем родителей, – настолько важной была его роль в моей жизни. Люси я рисовала с солнцем на голове, недвижимо лежащей в кровати. А рядом с ней я – маленькая, едва заметная клякса, на которой не задерживается взгляд.

Когда у тебя есть больная сестра, ты быстро учишься самостоятельности. Не ждешь, когда родители почитают тебе перед сном или придут на следующие соревнования по фигурному катанию, потому что, скорее всего, они заняты тем, чтобы не дать умереть другой дочери от какой-нибудь инфекции.

Не могу вспомнить тот момент, когда они поняли, что притворяться нормальной семьей – смехотворная утопия. Порой, когда все было хорошо и Люси даже могла ходить в школу, мы все будто бы замирали на полотне Эдварда Хоппера, запечатлевшего очередной до абсурда обыденный момент. Но этого было недостаточно. Всегда наступал рецидив, и больница превращалась в главное поле битвы, где мама на передовой, а папа в тылу, погружен в работу, чтобы покрыть расходы и спрятаться от боли.

А где в это время находилась я?

У дедушки, который жил в нескольких домах от нашего. Думая о детстве, я прежде всего вспоминаю двухскатную темную крышу, гнезда на дереве, которое было видно из гостиной. С приходом осени его листья опадали день за днем; мне нравилось прыгать в них и слушать, как они шуршат. Шур-шур-шур. Немного поодаль Генри Таллон – так зовут моего дедушку – молча наблюдал за мной, попивая кофе и сидя на ступенях крыльца. Он довольно неразговорчив и верит, что простых «да» и «нет» достаточно, чтобы ответить почти на любой вопрос, и не нужно тратить слова попусту. Он обладает той практичностью, которой не хватает моему поколению: к примеру, покупает новые ботинки, только когда совсем износятся старые, а когда приходит сезон тыквы, не отказывается от того, что приносят ему соседи, поэтому у нас в меню супы-пюре из тыквы, пироги с тыквой, тыквенное пиво, мясо, фаршированное тыквой, тыквенные оладьи с медом и даже тыква-спагетти.

Но, думая о дедушке, я также вспоминаю, как он отводил меня на каток или провожал до школьного автобуса. И подарил мне первый фотоаппарат, и научил кататься на велосипеде. Это было примерно так:

– Мне поставить ноги на педали?

– Да.

Я так и сделала. И смогла проехать около метра, прежде чем свалилась.

Дедушка подхватил меня за локоть, чтобы помочь подняться.

– У меня получилось?

– Нет.

– Я попробую еще раз.

– Да.

– Это тормоз?

– Да.

– Отлично.

И через несколько «да» и «нет» я научилась держать равновесие. С тех пор я катаюсь на велосипеде по Инк-Лейку в любое время года. Этим – и далеко не только этим – я обязана дедушке. Не то чтобы родители не хотели проводить со мной время, просто у них были более очевидные дела. Представьте, что вам нужно выбрать между вечером с умирающей старшей дочерью, которую только что интубировали из-за нового осложнения, и катанием на велосипедах с младшей. Решение было принято задолго до того, как мое имя вписали в свидетельство о рождении.

Так я привыкла жить в тени.

Если ты не издаешь ни звука, если учишься ходить на цыпочках, то наступает такой момент, когда становишься невидимым, даже если смотришься в зеркало. «Кто ты?» – спрашивала иногда я, вглядываясь в отражение, которому, как и мне, было двадцать два. Ответ возникал в голове, когда я порой возвращалась под утро и дома никого не было или папа решал не отчитывать меня. Впрочем, я никогда не была предоставлена самой себе: в эти часы меня сопровождали два лишних бокала и удушающее одиночество.

Едва я падала в кровать, как возвращалась определенность. «Меня зовут Грейс Питерсон, и я родилась…» Я ловила слова, которые разлетались, как стрекозы. «Родилась, чтобы…» Я писала их на стикерах, искала кнопки, чтобы повесить на стену и всегда видеть. «…чтобы спасти свою сестру». Сон принимал меня в объятия, когда начинало светать. Я спала спокойно. Ведь пустоты в душе заполнялись, стоило вспомнить, что я смогла изменить чью-то жизнь, бросить вызов судьбе и стать героиней в своей истории.

В воображаемом мире я оказывалась на сцене под прожекторами, публика восхищенно аплодировала, а Люси смотрела на меня с широкой улыбкой и протягивала руку. Но как только ее пальцы касались моих, фантазии превращались в кошмар, и она начинала растворяться, будто была сделана из дыма: пурпурные завитки извивались, пока не исчезали.

«Меня зовут Грейс Питерсон, и я родилась, чтобы спасти свою сестру».

И что происходит, когда смысл твоего существования оказывается под землей, накрытый стокилограммовой плитой из темно-серого гранита?