Мера преданности - Яррос Ребекка

— Ура! — выкрикнул он и убежал вверх по ступенькам, проскочив мимо Эйприл. — Видишь, Эмбер разрешает мне играть на своем телефоне! — подразнил он и бросился в мою комнату.

— Что там у вас? — повторила Эйприл.

Я не ответила и повернулась к маме. Села на колени ступенькой ниже и убрала волосы с ее лица.

— Надо впустить их, мам. Теперь мы все здесь. — Я вымученно улыбнулась и посмотрела на нее сквозь туман слез.

Она не ответила. Прошла минута, и лишь тогда я поняла, что она не станет отвечать. Она ушла в себя. Эйприл спустилась и села возле нее. Я снова открыла дверь и чуть не разрыдалась при виде сочувственного взгляда молодого солдата. Тот, что постарше, заговорил:

— Джун Ховард?

Я покачала головой.

— Эмбер… то есть, Десембер Ховард. Джун — моя мать, — выдавила я и указала себе за спину. Затем встала рядом с ней, просунула руку меж прутьев перил и коснулась ее спины.

Возможно, он ранен. Просто ранен. При серьезных ранениях тоже приходят домой. Да, он ранен. Это можно пережить.

Солдаты кивнули.

— Я — капитан Винсент, а это — лейтенант Морган. Можно войти?

Я кивнула. На плече капитана Винсента была такая же нашивка, как у отца. Солдаты шагнули за порог, мокрая обувь заскрипела по плитке в прихожей. Они закрыли за собой дверь.

— Джун Ховард, жена подполковника Джастина Ховарда? — спросил капитан.

Мама вяло кивнула, но продолжила смотреть на ковер.

А потом капитан Винсент одной фразой разрушил мой мир:

— Министр армии с глубочайшим сожалением передает, что сегодня утром, девятнадцатого декабря, ваш муж Джастин погиб в Кандагаре. Это произошло в результате огня по своим в больнице [1]. Инцидент расследуется. Министр выражает глубокие соболезнования вам и вашим родным за трагическую утрату.

Я схватилась за перила, чтобы не упасть, зажмурилась, и по щекам покатились слезы. Я знала порядок. Двадцать лет я была дочерью военного и знала, что родных оповещают буквально через пару часов после опознания. Часов. Несколько часов назад папа был жив. Мне стало нечем дышать: в мире, где больше не было папы, воздух в легкие не поступал. Это было невозможно. Почва ушла из-под ног, а каждую клетку пронзила невообразимая боль, пролившаяся рыданиями, которые я больше не могла сдерживать. В тишине раздался крик Эйприл, пробравший меня до костей. Боже, как же невыносимо больно.

— Мэм, — обратился к маме молодой лейтенант, — может, позвонить кому-нибудь? Скоро приедет служба содействия семьям погибших [2], но мы можем позвать кого-то еще.

Погибших. Мой отец погиб. Умер. Огонь по своим. В него стрелял человек в форме афганской армии. Мой папа был врачом. Врачом! Зачем кому-то стрелять во врача? Должно быть, это какая-то ошибка. Папа даже не носил оружие.

— Мэм?

Почему мама не отвечает?

Она молчала, разглядывая узор на ковре и отказываясь отвечать.

Онемела и не могла ответить.

Во мне что-то шевельнулось, и я почувствовала, как груз ответственности переместился на мои плечи. Часть боли ушла, и я смогла дышать. Я поняла, что сейчас должна быть взрослой, потому что никто другой не мог сыграть эту роль.

— Я позабочусь о ней до приезда службы содействия, — дрожащим голосом ответила я, прилагая усилия, чтобы меня было слышно за криками Эйприл.

— Уверены? — спросил капитан Винсент. На его незнакомом лице читалась тревога.

Я кивнула.

— У нас есть папка с документами на случай, если… — Я сунула в рот кулак и вонзила в него зубы, чтобы не заорать. Попыталась успокоиться, шумно вдохнула. Почему так тяжело дышать? — На случай, если это произойдет… хотя это уже произошло.

Папа верил, что с подготовленными людьми не случается ничего плохого. Он бы не обрадовался, узнав, что был неправ.

Капитан кивнул, достал бланк и попросил меня подтвердить достоверность информации, написанной папиным почерком. Да, это был наш адрес и телефон. Наши имена и даты рождения. Увидев мою, лейтенант вздрогнул.

— С днем рождения, Десембер, — прошептал он.

Капитан Винсент молча зыркнул на него.

— Мы соболезнуем вашей утрате. Служба содействия приедет через час, волонтеры уже готовы, если вы не против.

Я была не против. Мне был известен распорядок, да и маме сейчас понадобится помощь.

Дверь закрылась, оставив нас наедине с рухнувшим миром.

Весь следующий час мама молча просидела на лестнице. Эйприл рыдала на моем плече. Все казалось нереальным. Невозможным. Как крепко я ее ни обнимала, она не успокаивалась. Когда ее рыдания сменились всхлипами, прибыли волонтеры. Я пригласила их в дом. Три женщины из команды семейной поддержки папиного подразделения, вооруженные сочувственными взглядами и расписанием приготовления горячей пищи, взяли на себя текущие задачи. Убрали посуду после завтрака, разложили высохшее белье, подмели с кухонного пола рассыпанные Гасом хлопья. Я знала, что они пришли помочь и облегчить нам быт до приезда бабушки, но все равно чувствовала, что они вторгаются в нашу жизнь и заправляют всем так, будто мы не в состоянии сами о себе позаботиться.

Впрочем, кого я обманывала? Мама так и сидела на лестнице. Мы были не в состоянии о себе позаботиться. Одна из женщин отнесла Гасу перекус и заверила меня, что он по-прежнему играет в «Энгри Бердз». Я не могла ему сказать. Просто не могла.

Через час в дверь тихо постучал офицер из службы содействия семьям погибших. Я его впустила. Эйприл отвела маму к дивану, усадила, подложила подушки под спину. Теперь, так же как до этого на ковер на лестнице, мама уставилась на черный экран телевизора, стоявшего в углублении шкафа. На нас она не смотрела. Кажется, она даже не понимала, что произошло. Я тоже еще не до конца все осознала, но не имела права впадать в кататонию.

— Меня зовут капитан Адам Уилсон, — представился офицер.

На нем была такая же сине-голубая форма, как на военных, пришедших нас оповестить, но в отличие от них он, похоже, чувствовал себя неловко в предписанной ему роли. Я его понимала. Он сел и почти полностью занял собой маленький двухместный диван напротив большого дивана, где расположилась мама, и с мягким скрипом подвинул к себе кофейный столик.

— Лучше, чтобы кто-то записывал. — Он взглянул на маму. — Тогда она сможет все прочитать, когда придет в себя.

Капитан Уилсон достал из кожаного портфеля стопку документов и поправил галстук.

— Есть еще один ребенок, верно? — Он пролистал бумаги и достал бланк. — Огаст [3] Ховард?

— Гас наверху, — ответила я и села сбоку от мамы, ближе всех к капитану Уилсону. В руках у меня была черная папка из маминого кабинета. Она хранилась в самой глубине ящика — папа сказал мне о ней перед отъездом. — Я ему пока не говорила.

— Хотите, я скажу? — мягко предложил капитан Уилсон.

Я задумалась. Мама сейчас была не в том состоянии, чтобы обсуждать что-то с Гасом, а капитан Уилсон наверняка уже не раз сообщал такого рода информацию… И все же я не могла допустить, чтобы во вселенную моего младшего брата вторгся чужой человек.

— Нет. Я сама скажу.

Эйприл снова заплакала, а мама так и сидела с отсутствующим видом.

— Хочу дать ему еще немного времени. Его мир пока еще не рухнул. Он еще не знает, что теперь все изменится. — Я едва удержалась, чтобы не заплакать. — Ему семь лет, и его привычный мир только что перестал существовать. Думаю, можно дать ему еще пару минут.

Прежде чем его сердце разорвется. Меня бросило в жар, и слезы обожгли глаза. Наверно, какое-то время так будет всегда. Нужно привыкать и учиться сдерживать слезы.

Капитан Уилсон откашлялся и кивнул.

— Понимаю, — сказал он.

Он объяснил нам свою роль, рассказал, что станет для нас своего рода проводником после смерти отца. Поможет заполнить документы, организовать церемонию, справиться со всеми неожиданно свалившимися на нас трудностями. Он в некотором смысле будет нашей нянькой, буфером между горем и американской армией. Я одновременно была ему благодарна и ненавидела сам факт его существования.