Мера преданности - Яррос Ребекка

— Эмбер?

Я повернулась и увидела миссис Роуз. Ее муж погиб во время той же перестрелки, что и папа. Она выглядела безупречно: простое черное платье-футляр, черные туфли на каблуках. Волосы убраны в прическу, идеальный макияж без потеков. Двое ее сыновей, Карсон и Льюис, были одеты в безукоризненные черные костюмчики.

— Здравствуйте, миссис Роуз. Мы рады, что вы пришли, — ответила я от имени своей семьи. — Как вы?

Она коснулась плеч сыновей, будто хотела убедиться, что они все еще здесь.

— Потихоньку, — ответила она, — а твоя мама?

Я вспыхнула:

— Ей тяжело.

Миссис Роуз кивнула:

— Все по-разному переживают горе. Мама придет в себя. — Она взглянула на сыновей и улыбнулась. — Найдем наши места.

Они зашагали по проходу, а во мне заклокотала мутная ярость. Меня бросило в жар. Как она может оставаться настолько невозмутимой? Как у нее получается быть такой собранной, в то время как моя мама совершенно не в себе? На меня навалилось ощущение несправедливости происходящего. Захотелось, чтобы мама тоже собралась, как миссис Роуз.

Телефон завибрировал: новое сообщение.

Я сунула айфон в сумочку.

Гас вышел из туалета. В костюме он казался старше, чем был на самом деле: мальчик, чье детство было внезапно украдено. Он теребил длинные концы галстука — видимо, тот развязался, пока Гас был в туалете. У него было всего два галстука, и раньше их завязал отец. После его отъезда в Афганистан мы сами надевали Гасу галстук перед церковью, и, хотя старались делать это аккуратно, чтобы галстук не развязался, но узлы соскальзывали то вверх, то вниз. Никто, кроме папы, не умел завязывать галстук. Мы, девчонки, не придавали этому значения.

— Я не нарочно. — Его глаза наполнились слезами, и он заплакал за нас двоих.

А я заставила себя улыбнуться. С каждым разом это становилось все проще.

— Ничего, братишка.

Я ласково утерла ему слезы и попробовала завязать галстук. Накатила волна скорби. Обычно это делал папа. Он должен был научить Гаса завязывать галстук, водить машину, флиртовать с девчонками. Как брат будет расти без его примера? Отец никогда не проводит меня к алтарю, не возьмет на руки моего первенца — ни одного моего ребенка. Но все-таки он пробыл рядом двадцать лет, и я успела стать почти взрослой женщиной на его глазах. Папа оставил неизгладимый отпечаток в моем сердце. Несправедливо, что Гасу досталось всего семь лет рядом с ним.

Я возилась с галстуком, но никак не могла понять, как его завязывать. Вдруг к Гасу потянулись чьи-то большие руки — я обернулась и от неожиданности чуть не плюхнулась на пятую точку. Джош Уокер присел на корточки возле меня. На его губах была печальная улыбка.

— Привет, Гас. Можно тебе помочь?

— Здравствуйте, тренер Уокер. Конечно.

Тренер? Точно, Гас же говорил, но я не сложила два и два. Джош Уокер, которого я знала, не стал бы никого тренировать, тем более гиперактивную малышню. Почему же он так изменился за четыре года?

Гас одарил меня очаровательной улыбкой, и мне захотелось обнять Джоша за то, что он сумел порадовать брата.

— Эмбер, это мой тренер по хоккею.

— Мы знакомы, Гас. — Я взъерошила брату волосы и медленно поднялась, стараясь не покачнуться на каблуках.

— Мы с твоей сестренкой в школе вместе учились, приятель.

Джош ловко справился с галстуком: сделал петлю, протянул через нее хвостик и завязал узел, весьма похожий на папин. Я ощутила прилив благодарности. Джош даже не догадывался, как много это значило для Гаса.

Капеллан проводил нас на места. Гас сел возле меня, мама, бабушка и Эйприл — по другую руку от него. Выступающие поочередно поднимались на кафедру и вспоминали отца. Он спас много жизней и отдавал всего себя тем, кто в нем нуждался. Он всегда меня вдохновлял. Единственное, что меня совсем не вдохновляло, — обстоятельства его гибели. Он погиб, помогая чужим людям. А как же мы, родные? Какой в этом смысл, где справедливость? У меня вырвался истерический смешок, и бабушка потянулась ко мне через мамину спину, чтобы погладить по плечу. Чем я вообще занимаюсь? Пытаюсь понять смысл жизни и смерти, сидя здесь? Какой абсурд. Никто не понимает смысла войн. Глупо думать, что я найду ответ лишь потому, что потеряла близкого человека. Мой профессор по психологии сейчас надо мной посмеялся бы.

В середине службы на плечо легла знакомая ладонь: кто-то потянулся ко мне с заднего ряда. Это был Райли, он наконец приехал. Но меня это не успокоило, а разозлило и раздосадовало. Райли утверждал, что любит меня, но почему-то я не стояла на первом месте в списке его дел даже в такой день. Впрочем, он наверняка задержался по уважительной причине: спасал застрявшего на дереве котенка или остановился помочь водителю поменять покрышку.

На кафедру поднялся офицер и приступил к традиционной перекличке.

«О боже, началось», — подумала я.

Он называл имена военных — те вставали и подтверждали свое присутствие. Со всех сторон вскакивали люди в сине-голубой форме, появлялись, как чертики из табакерки, и все были живы-здоровы. Я думала, что готова к этому. Я же знала сценарий. Офицер из службы содействия неоднократно его повторил. Назовут имя отца, но он не встанет и не откликнется.

В этом был весь смысл.

— Подполковник Ховард? — Голос офицера разнесся под сводами безмолвной часовни, и все мышцы в моем теле напряглись, а зубы заскрипели. — Подполковник Джастин Ховард?

Истошный крик Эйприл проре́зал тишину, а по моим щекам покатились жгучие слезы. Но я не могла пошевелиться и даже руку не могла поднять, чтобы их утереть. Пожалуйста, больше не называйте его имя. Прошу. Но офицер продолжал:

— Подполковник Джастин О. Ховард?

Еще раз. Надо выдержать еще всего лишь раз.

— Зачем они зовут папу? — спросил Гас.

Убедиться, что он на самом деле умер.

Я не могла ему ответить: голосовые связки парализовало от страха перед тем, что прорвется наружу, когда я произнесу эти слова. Я притянула брата к себе.

— Подполковник Джастин Огаст Ховард?

Офицер продолжил что-то говорить, но я уже не слушала. Я погрузилась в воспоминания: папа садится на колени, а четырехлетний Гас помогает ему прикрепить серебряный семилистник — отличительный знак подполковника. Мы были так счастливы и так гордились отцом. Наверное, сегодня мы тоже должны им гордиться, ведь он погиб за благое дело. Но люди не понимали, что для меня нет ничего ценнее папиной жизни и никакое благое дело не стоит того, чтобы лишиться отца.

Волынки заиграли «О, благодать». И вдруг мама рядом со мной наконец заговорила — умоляющим шепотом она произнесла имя отца:

— Джастин?

Я закусила нижнюю губу, чтобы не зарыдать, вонзилась в мягкую плоть, пока боль не стала равносильна терзавшему меня горю.

После службы мне захотелось поздравить себя с тем, что я выдержала, но предстояли еще похороны. Мы прошагали по проходу за капелланом и вышли через главный вход, возле которого ждал черный лимузин. Бабушка помогла маме сесть. Эйприл и ее парень Бретт сели следом. Мы с Гасом ждали снаружи: я думала, Райли захочет поехать с нами.

Райли медленно спустился по лестнице в безукоризненном костюме, который наверняка выбрала его мать. Светлые волосы были разделены косым пробором, черный костюм оттенял голубизну глаз. У меня снова чуть не вырвался истерический смешок. Райли напоминал ожившую куклу Кена. Он заключил меня в объятия, и я почувствовала запах одеколона, которым он пользовался с выпускного класса. Райли отстранился, чтобы меня поцеловать, и его глаза расширились.

— Э-э-э… дорогая! — Он с отвращением отпрянул.

Подошел Джош, подхватил Гаса, обнял и поставил на место. Достал салфетку и промокнул мою нижнюю губу. Я заметила на салфетке красное пятно: видимо, я прокусила кожу до крови. Джош слабо улыбнулся и быстро отошел на шаг, понимая, что переступил грань. Ну надо же. Я провела языком по губе и нащупала ранку.