— Значит, вы его любите…
— Я себя люблю, ясно? Себя. И своих детей! И это мой мужчина! Мой! Наш! И… да, его я люблю тоже, слышите! Люблю! Люблю! Люблю!
Губы дрожат, сердце сбоит, трясусь вся, глаза застилают слезы, а она…
Она поступает совершенно неожиданно.
Кидается ко мне, обнимает, и ревет, навзрыд ревет!
— Лёля! Дорогая, Лёля! Любите его, пожалуста! Любите, слышите? Вы не представляете, как я рада! Как мы все будем рады! Все наши ребята! Пацаны! Ванька… он тоже ранен, но выкарабкается, и Пименов, дядя Саша, и Евсеев Вовка, и Санчо, и Толик Вайшнер, и Рус, и Петька Савченко, всё, много, всех не назову. Вся наша банда, то есть… бригада, наше отделение, которое с ним, понимаете? Бойцы все простые, и с ним, вернее, он с нами, он же… Матвей Алексеич, он же нам как батя был, понимаете? Отец! Даже тем, кто по возрасту не сильно ушел. Он нас спасал, всегда, говорил, что заговоренный. Что его Лёля его любимая, вы то есть… вы заговорили. И с ним ничего не случится. Значит, и с нами. Мы все за него, понимаете, все… И я… Мы не могли раньше приехать, мы же там! И кто отпустит? А я, после ранения тоже. Попросилась, чтобы меня сюда… Чтобы увидеть. Потому что мы все… мы молились все. Мы всё время о нем думали, помнили. И… то, что вы тут с ним…
Господи…
Слушаю ее, обнимаю, и сама реву… Тоже реву, остановиться не могу.
и слушать всё это и больно и… такая гордость за моего мужа! Да, за мужа, чтобы там ни было! За то, что вот так его уважают, и любят… Его товарищи. Его бойцы.
— Лёля, он про вас рассказывал. Знаете… всё-всё… какая вы… И про то, что предал вас. Это тоже. Потом. Он очень сильно переживал. И он любит вас. Только вас любит.
Как же мне хочется ответить, что я знаю!
Но…
— Простите меня, Лёля… я… задерживаю вас.
— Нет, что вы… я… Мне просто нужно к дочке.
— К дочке?
Маруся отстраняется, смотрит неуверенно, а я улыбаюсь.
— А пойдем со мной? Есть время?
— Есть я… в отделении сказала, что на прогулку, меня отпустили.
— Пойдем тогда.
Мы спускаемся вниз, я забегаю в гардероб служебный, набрасываю плащ, Маруся курточку свою накидывает, которую в руках держала.
Выходим, и я сразу вижу Марину с коляской, которая уже направляется к корпусу. И Сан Саныч с ней. Иду к ним, чувствуя спинным мозгом напряжение боевой подруги Матвея.
— А вот и мамочка наша, да? С папочкой там позанималась, массажик поделала и к нам пришла! — Марина улыбается. — А мы уже готовы! Кушать хотим! Кормить нас будешь, мамочка?
— Буду, буду, конечно. Как она?
Слышу, как моя малышка покряхтывает недовольно.
— Спала всю дорогу, последние минут пять только проснулась, занервничала. Голодная.
— Пойдем, в нашей ординаторской тут покормлю, давай ее сюда.
— Оль, да я занесу коляску-то, вместе с малышкой, что ты ее тут будешь доставать. — Сан Саныч подхватывает нашу модную колесницу, легко затаскивает по лестнице. Дальше я уже сама везу коляску по отделению. Маруся за мной.
Заходим в ординаторскую, там никого. Сан Саныч с Мариной по своим делам отправились.
Руки споласкиваю быстро, достаю нашу принцессу, она видит меня, улыбается широко, такая сладкая зайка, мой подарок судьбы, любимая куколка.
Воркую, на мгновение забываю, что не одна.
— Малышка какая… это… ваша? — Маруся говорит тихо, и голос такой…
Поворачиваюсь к ней, прижимая к себе дочь.
— Наша.
— Ваша? — девушка переспрашивает недоверчиво.
— Наша, наша… Надеждой зовут.
— Надежда… Но… Матвей Алексеевич ничего не говорил. Он…
Сажусь, халат расстегиваю, платье.
— Ты извини, мне покормить надо быстро, а то сейчас начнется концерт по заявкам.
— Он не знает, да?
Глава 28
Глава 28
Сафонов
Руки… Ее нежные руки.
Она боится, что причиняет мне боль руками.
Нет.
Совсем не руками, дорогая моя Лариса Михайловна.
Совсем нет.
Вы причиняете мне боль иначе.
Чувствую, как руки скользят по моему телу, расслабляя мышцы, проминая их, растягивая. Сильные руки. Умелые.
Руки, которые не одного пациента на ноги подняли.
Руки, которые дают столько любви.
Руки, которые я бы хранил как драгоценность.
Фантомные воспоминания о ее прикосновениях заставляют сердце сжиматься.
Лариса Михайловна.
Женщина мечта.
Тихая. Спокойная. Уверенная. С чуть сиплым, надтреснутым голосом. Строгая. Сухая. Деловая…
Отчитывает меня как пацана.
Недовольна, когда узнает, что я недостаточно выложился на тренировках.
Не любит, когда я начинаю болтать о службе.
— Вам что, так не нравится меня слушать, Лариса Михайловна?
— Я отвлекаюсь.
— То есть вы так деликатно просите меня заткнуться?
— Не деликатно. Прямо. Прошу.
— Вам неинтересна жизнь болевого генерала?
— Вот поставлю вас на ноги, пригласите меня в ресторан, угостите черной икрой и расскажете обо всем.
— А вы пойдете со мной в ресторан?
— А почему бы и нет?
— Черную икру любите?
— Давно не ела. Забыла вкус. Но раз вы угощаете.
— Заметано, Лариса Михайловна. Я запомнил.
— Я тоже…
Она дальше массировала. А я вспоминал…
Лёлю свою вспоминал.
Как она хотела врачом стать. Как плакала, когда ее из института выперли, а я тогда ничем не смог помочь, просто утешал. Ну и говорил, что всё получится, что она закончит институт, только позже.
А позже у нас родился сын, потом дочь, переезды, сборы, новые места.
Я строил карьеру упорно, пер в гору, поставив цель.
Я деду своему обещал, что буду генералом. Не хотел посрамить честь офицерскую. И династию прервать.
А Лёля была рядом.
Не просто рядом. Спина к спине, грудь к груди. Вместе были, спаяны. Тылом моим была, самым настоящим.
Офицерская жена.
Офицерская жена — это не просто словосочетание. Не просто слова.
За ними целая философия.
Может, кто-то скажет — громко сказано? Но мы, мужчины, офицеры, мужья этих жен ответим — нет. Не громко.
Справедливо.
Это наши девочки, юные, тонкие, звонкие едут за нами в глухие леса, в холодные, нетопленные бараки, в крохотные городки, где нет никаких развлечений, и один магазин на всё про всё.
Это наши девочки могут приготовить самый вкусный ужин из простой картошки и тушенки, да еще и десерт со сгущенкой, такой, что пальчики оближешь.
Это наши девчонки рожают нам детей, занимаются ими, пока мы защищаем Родину, или просто отдыхаем на плацу или в казарме, травим анекдоты или играем в шахматы или карты.
Они нам верны. Они готовы за нами куда угодно.
И что это, если не любовь и верность?
Меркантильности тут ноль. Заработки у офицеров всегда были неплохие, да. Но всё равно это не про меркантильность.
Это не про достаток и удобство.
Девочки, которые выходят за лейтенантов не потому, что уверены — они станут генералами. Нет.
Они просто нас любят.
А мы любим их.
Стараемся. Как можем.
Я тоже старался.
Но моя программа дала сбой.
Глупость.
Гнусность.
Подлость совершил.
Сейчас, когда прошло пусть немного времени, но прошло, я не могу себя понять.
Что я натворил?
Чем таким меня одурманили, что я пошел на это?
И сам же себе отвечаю. Да, ничем.
Сам во всем виноват. Кого же еще винить?
Девицу молодую, которая на твои, старый ты дурак, генеральские погоны повелась? Конечно, ей хотелось жить красиво. Вырваться из того болота, в котором она росла. Алина же прекрасно знала, что у меня есть дом в подмосковной Балашихе. И квартира там же. А еще — зарплата приличная, командирская, наградные, за выслугу лет, за горячие точки. Получал я хорошо. Ведомости бухгалтерские она вполне могла видеть. Да и без ведомостей ясно, что я не какой-то прыщавый, сопливый лейтенантик, который и ухаживать-то толком не будет.
