И генералу своему хорошенько зарядить, чтобы “женилка” навсегда в узел завязалась!
Только понимаю — поздно.
С его “женилкой” мне тогда надо было завязываться. Когда на Алину стал заглядываться, когда я почувствовала. Когда интуиция моя мне кричала, что что-то не так!
Вот тогда надо было играть в сильную бабу, которая своего хрен отдаст. А сейчас…
— Нет уж, Лариса Михайловна. Я вас не отпущу. Должны же вы меня на ноги поставить? Для того, чтобы красивые девушки ко мне не просто так пожалеть приходили?
— Матвей Алексеевич, — мямлит его посетительница, с меня глаз не сводя. — Я не пожалеть… вы что? Я… я поддержать же. Вы же знаете, как я вас…
— Знаю, Маруська, как родного отца. Ну, иди, иди, а то моя Лариса Михайловна не любит задерживаться. Всё время спешит куда-то. Наверное, у других пациентов ей медом намазано. Не поговорит со мной никогда. Не подержит за руку. Я, конечно, понимаю, что я старый, страшный, обгоревший трухлявый пень… Но чисто из сострадания… могла бы.
Молчу. Вот же… Еле сдерживаюсь. И смешно. И обидно.
Если бы он знал, КУДА я спешу!
Уже месяц мы с ним ковыряемся! Месяц! Викуля уехала, у нее учеба началась. Я с трудом нашла няню, всего на несколько часов в день. Иногда приходится малую сюда привозить. Вот как сегодня. Пока я делаю Матвею массаж, с моей лялькой невеста Сан Саныча гуляет. Всё не знает, как уж ему намекнуть, что пора-пора самому лялькой обзаводиться. Но Санин, как мне кажется, уже дозревает. Вот-вот сообразит, что к чему.
Сглатываю.
Не ответить не могу.
А что отвечать?
— Я не знала, Матвей Алексеевич, что вам не хватает общения. Мне казалось, вы, наоборот, хотите, чтобы я поскорее ушла.
— Это когда вы больно делаете.
— Я не причиняю вам боли. Я помогаю вашим мышцам, вашему телу. Вы уже делаете успехи.
Успехи колоссальные. Матвей уже смог сесть. Даже встать! Конечно, не сам, на специальном тренажере, но это уже огромный прогресс.
Пока остаются только глаза.
Доктор говорит, что лечение проходит успешно, атрофии зрительного нерва нет, еще каких-то необратимых процессов — тоже. Да, была обожжена роговица, но с этим справились. И он склоняется к тому, что проблема в психосоматике.
— Ваш Матвей пока просто не хочет видеть этот мир. Надо сделать так, чтобы захотел.
Надо, я понимаю. Но как?
В голове моей давно зреет идея. Если я всё-таки откроюсь ему? Если я расскажу о дочери? Может ли это стать толчком?
— Лариса Михайловна, так мы приступим? Я готов.
— Да, сейчас. — Смотрю на Марусю.
— Да, да… Я ухожу. Всего вам хорошего, товарищ генерал.
— Приходи еще, Маруся. Ты как глоток свежего воздуха.
Еле сдерживаюсь. Выдыхаю.
Девица уходит. Подхожу к койке Матвея.
Здесь в палате всё оборудовано, всё подходит для массажа, мне не нужно его никуда перекладывать. Только снять с него футболку.
Сегодня он делает это сам.
— Видите, Лариса Михайловна, уже могу.
— Я рада.
— Вы неразговорчивая. Не любите говорить за работой.
— Да.
“Особенно не люблю, потому что боюсь, что вы узнаете мой голос, товарищ генерал”, — хочется ответить так, но я, конечно, молчу.
— Жаль. У меня сегодня настроение поболтать.
Угу, не наговорился с этой… малышкой!
Снова зубы стискиваю. Злюсь.
Да что ж такое? Почему вот так?
Понимаю, мой Матвей — мужик видный. Даже слепой и лежачий, даже весь в шрамах от ожогов! Видный! И при должности еще. И при бабках.
Я же общалась с Зиминым. Он мне сказал, какой у Матвея оклад был, наградные, сколько он за это время там получил. Эти деньги сейчас у Матвея на счету. Думаю, охотниц немало.
Интересно, эта Маруся, кто она?
— Вы опять молчите, Лариса… Можно я просто по имени? А вот думаете громко. Про Маруську думаете. Ничего у меня нет с этой девчоночкой. И не было.
— Я вам не судья.
— Неужели?
Я только готовлюсь к массажу, когда он внезапно ловит мою руку.
— Подожди… те… Лариса… Одну минуту, можно?
Замираю, стараясь не дышать.
— Только минуту. Вечность не держал женщину за руку. Вот так просто. За руку. Женщину.
Молчу. Нечего сказать. А в груди ломит. Щемит. Болит.
Остро так. Надрывно.
Снова!
Кто же тебе виноват, Матвей, что ты… что у нас вот так? Кто виноват?
Я читала, все пишут, что всегда в измене виноваты двое.
Да, я виновата!
Очень виновата!
Тем, что надо было сразу огреть тебя сковородкой! Да накормить слабительным или…Гормонами женскими, чтобы никакого желания на чужую бабу взгромоздиться не было!
И девку эту, простипому, оттаскать за волосенки, чтобы неповадно было к женатикам лезть! Чтобы навсегда отбить охоту к чужим мужикам в штаны заглядывать.
Да только что уж…
Поздно теперь говорить.
Поздно. Поздно…
Думаю так, а в голове у меня слова мужа подруги моей, Лиды, Харитона Миронова. Тоже генерала.
— Никогда не поздно всё исправить, Ольга. Пока человек жив — не поздно. Поздно, если над ним два метра земли, а всё остальное…
Да, Харитон, да… Прав ты. Во всем прав.
Не поздно.
Только вот как?
— Лариса…
— Извините, Матвей Алексеевич. Мне нужно работать. Меня ждут.
— Кто ждет? Мужчина?
— Нет. Дочь…
— Дочь? Взрослая.
— Нет, малышка совсем.
— Малышка…
— Да. Ее зовут Надежда…
Глава 27
Глава 27
Выхожу из палаты, чувствуя, как всё дрожит внутри.
Я назвала имя дочери. Нашей дочери.
Сказала — Надежда, а он… Он улыбнулся, ответил, что имя очень красивое. И всё.
Почему-то я думала, что он сразу поймет. Узнает.
А он…
Матвей молчал до конца процедуры. Только зубы стискивал иногда, когда мне приходилось давить на точки, и я знала, что ему больно.
В конце попрощался обычно.
— До свидания, Лариса, спасибо.
— До свидания, Матвей Алексеевич.
— Когда же вы уже по имени меня звать будете?
— Не положено по имени, товарищ генерал.
Иду по коридору в своих мыслях.
Наверное, прав Сан Саныч, пора раскрывать карты. Дольше скрываться просто глупо.
— Ольга? Вы… вы ведь Ольга, не Лариса?
Смотрю на девушку, которая была в палате Матвея. Симпатичная, милая, какая-то… простая, своя. Маруся… Что связывает ее с моим генералом? Они были вместе там? Но как? Почему? Кем она была? Помощницей, как Алина тут? И… много чем помогала?
Ругаю себя за пошлые и подлые мысли. Но спокойной оставаться не получается.
— Ольга… я узнала вас.
— Узнали? — удивленно бровь поднимаю. Откуда она меня могла знать?
— Фотография. У генерала всегда была ваша фотография. Он смотрел на вас. Разговаривал. Письма даже писал. Только… не отправлял. Складывал у себя.
Не отправлял, значит…
Интересно.
Зачем писать жене, которую бросил?
— Извините, мне надо идти. Меня ждут.
— Вы его любите?
— Кого? — Странный вопрос, да и ответ тоже странный. Всё же ясно.
— Матвея… Алексеевича.
— Простите, а вам какое дело?
— Мне есть дело. Потому что я…
— Вы его любите, да? Молодая, горячая, страстная. У вас всё впереди, вы можете ему всю свою жизнь посвятить? А я кто? Бывшая жена, к тому же брошенная бывшая.
— Вы не понимаете…
— И не пойму. Никогда не пойму, зачем цепляться к чужим мужикам? Свободных нет? Или просто нравится забирать чужое?
— Я не… не забираю…
— А что вы делаете? Зачем приехали? Зачем пришли? Почему сейчас, когда стало ясно, что Сафонов на ноги встанет? И даже сможет видеть, скорее всего? Сейчас пришли! Не месяц назад. Не два. Не три. Сейчас. А знаете что… А я вам его не отдам! Ясно? Хватит! Разбросалась уже один раз. Теперь — баста. Пусть травмированный, больной, зато мой! Сама на ноги поставлю, сама буду пользоваться. А для вас… пожалуйста, выбирайте. Контингент у нас в санатории разный. Мужчины есть на любой вкус. От лейтенантов до генералов. И холостых прилично. Не обязательно мордой в грязь падать.
