Беззвучные слезы на моих ресницах, непрошеные предатели, что грозят скатиться по щекам и упасть на кожу спины Матвея.
Кожу, исполосованную уродливыми узорами ожогов.
Больно ему.
И было, и сейчас больно.
И мне больно тогда, когда я представляю, какую он боль испытал и как ему плохо было.
Губу закусываю. Нельзя раскисать.
Не имею права!
Я должна!
Делаю вдох глубокий и приступаю к массажу.
Мысли на паузе, себя заставляю быть безучастной, а руки — работать профессионально.
Руки — они помнят.
Ты можешь улететь куда-то мыслями, но будешь делать то, что надо.
Вот и я делаю. Надо помочь Матвею.
Пусть он даже не узнает, кто ему помогает, зато я буду знать, что сделала всё, что от меня зависит, для близкого человека, не смогла в беде оставить.
Наверное, я не смогла бы спокойно жить, осознавая, что ничего не предприняла…
Несколько движений по позвоночнику, не сильно, помня про травмы. Разогреваю кожу, поглаживаю, а потом мну.
Мну, словно тесто вымешиваю, стараюсь снять спазм.
Нахожу точки, нажимаю. Триггерные точки, которые помогут расслабить мышцу, тонус ослабить.
Работаю, уже не обращая внимания на слезы, текущие по щекам.
— Что же вы, Лариса, плачете? — тихий хрип разрывает тишину палаты.
Не успеваю подумать, как он догадался, как узнал про слезы.
Не успеваю понять, почему мой Матвей меня Ларисой зовет, только растираю влагу между пальцами.
Неужели всё-таки упала? Слеза моя упала на его кожу, а он… почувствовал?
Или по дыханию моему понял?
Спрашивает, почему я плачу. Рот открываю, но ответа не находится.
Да и как я заговорю?
Опасаюсь, что голос он мой узнает.
Но, если молчать, еще подозрительнее будет. Вряд ли он поверит, что массажистка немая.
И снова додумать не успеваю, потому что Матвей такую странную вещь говорит и такую жуткую:
— Неужели я такое страшное зрелище?
И смешок издает тихий, вроде как смягчает унизительную для себя, горькую фразу.
А я…
А я, замерев, веки прикрываю, набираю в грудь воздуха.
Он хочет, чтобы я ответила, он решил со специалисткой разговор завести.
И это даже в какой-то степени хорошо, когда пациент на контакт идет и из своего панциря выбирается.
Мы же все для Матвея этого хотели.
И чтобы тяга к жизни появилась, и чтобы он себя оценивать начал, и, может, осознал, что пора бодриться как-то, на ноги вставать, воля к жизни важна, как ни крути.
Но, но, но… Как я ему отвечу?! Господи…
Голос понижаю, стараюсь интонацию переменить, Богу молюсь, чтобы он не узнал меня, хоть бы не узнал, хриплю:
— Вы… вы на моего мужа похожи… на покойного…
Вот. Сказала. И молчу. Жду. И Матвей подо мной деревенеет, и мои руки тоже не двигаются. Мы оба чего-то ждем, а потом он бормочет:
— Простите… я не хотел.
— Ничего… — шепчу и возобновляю массаж под его тихое, размеренное дыхание.
Он меня не узнал. И хорошо. Так лучше.
Значит, мы будем дальше работать.
Закончив массаж, тихо прощаюсь, опять же Матвей меня не узнает, я выхожу из палаты, зная, что о нем позаботятся, решаю к Сан Санычу заглянуть.
— О, Оль, заходи-заходи, — радостно приветствует он меня, взгляд светлеет, улыбка с лица не сходит. Лоснится аж весь.
“Довольный какой, — думаю, — вот что нужная женщина с мужчиной делает”.
— Как у нас дела? — спрашиваю, сев напротив него на стул.
Он прекрасно знает, у кого это “у нас”. Долго ждать не заставляет.
— У нас прогнозы нормальные, можно Матвея на ноги поставить, но, Оль, может, тебе ему открыться? Нужны тебе эти игры, а?
— Сан Саныч…
— Что, Сан Саныч? Ну он же всё равно узнает, будет как-то нехорошо.
— А если узнает и прогонит? Откажется от массажа? Не надо, рано еще…
— Резонно.
Он вздыхает, серьезно на меня смотрит, снова вздыхает.
— Как же всё сложно, Оль, совсем запуталось.
— И не говорите…
— А дочка-то как? — оживляется. — Мне тут Марина кое-что передала…
Тянется к столу, достает упаковку какую-то, а в ней — прорезыватели для зубов в виде дельфинчиков.
— Держи. Она сказала, что скоро понадобится.
Не удержавшись, прыскаю, спрятав нужную в самом деле вещь в сумку.
— Что? Не надо? — Сан Саныч брови поднимает, я укоризненно, но с улыбкой, качаю головой.
— Вот вроде вы умный мужчина, Сан Саныч, а намеков не понимаете.
— Каких таких намеков? — подбирается.
— Ну каких? Ваша Марина очень хорошо в детях разбирается.
— И?
— Ну думайте, а я пойду, привет Марине.
Оставляю коллегу мучаться догадками, сама же домой отправляюсь.
Дома с доченькой вожусь, а саму мысли не отпускают. О Матвее, о своей реакции, о нашем будущем. Всё перемешалось. Но главное сейчас на повестке — расследование по делу, и я знаю, у кого я могу расспросить о нем. Звоню Лиде, она рада моему звонку, обсуждаем немного, как у кого дела, наконец до сути доходим.
— Я, конечно, Оль, не имею права детали следствия разглашать. Рано или поздно ты всё узнаешь, но одно могу сказать точно — все следы ведут сама знаешь куда. Так что надо быть осторожнее.
Трубку кладу. Сердце обмирает. Доченьку к себе прижимаю, молю ее беззвучно:
— Ты береги папу, Наденька, береги…
Один раз, в свой день рождения, она его уже спасла, светлая наша девочка.
И я в это верю, пусть это дар свыше, мистика или что еще.
Главное, что Матвей уцелел и, дай Бог, выздоровеет и всё у него будет хорошо.
В следующие разы я веду себя уже более профессионально.
Три сеанса массажа провела. Не плакала. Ну, почти. И почти не разговаривала с ним. Так, дежурные фразы хриплым голосом. Просто выполняла работу. Да и Матвей заговорить не пытался. Просто выполнял то, что я говорю.
Сан Саныч с каждым разом меня радует, да всё приговаривает, что чудо это — то, как быстро Матвей восстанавливается.
— У тебя, Оля, руки золотые! — нахваливает.
Но я-то знаю, что дело не только в массаже, но и в других процедурах.
И в том так же, что у Матвея проснулась воля к жизни.
Хорошо. Это хорошо.
А в один день, придя к нему в палату, убеждаюсь, что оживает мой Матвей семимильными шагами, потому что…
Потому что у него в палате застаю молодую посетительницу.
Глава 25
Глава 25
— Вот так, Матвей Алексеевич, так и живем, а вы… вы поправляйтесь, я к вам теперь каждый день приходить буду, можно?
— Конечно, Маруська, приходи… Кто ж тебя остановит, ты же у нас как танк.
— Обижаете, товарищ генерал! Я как К-17, “Бумеранг” новенький, бронетранспортер, со мной не пропадешь. Ой…
Она поворачивается и видит меня.
Видит и застывает.
— Ой…
— Что? Кто-то пришел, Марусь? Это, наверное, мучительница моя, Лариса Михайловна.
Мучительница, значит… хм..
— Лариса? — Маруся явно удивлена, услышав это имя. Неужели она знает, кто я?
Интересно, а кто она?
— Да, это я… — говорю глухо. С некоторых пор стала носить маску, поняв, что она чуть-чуть меняет голос. — Пора работать.
— Ну вот, не даете мне ни сна, ни отдыха. Ко мне, между прочим, Лариса Михайловна, красивая девушка пришла. А вы…
Молчу.
Внутри всё дрожит. Сердце колотится.
Хочется развернуться и убежать.
Красивая девушка, значит. Очередная, да?
Одной ему, кобелю, было мало?
Я, значит, из кожи вон лезу, чтобы его вытащить, а он…
— Я могу уйти, Матвей Алексеевич. Скажу главному, что вы отказываетесь от массажа. — Понимаю, что это звучит глупо, по-детски. Так нельзя. Обида на пациента! Где это видано?
Но у меня не просто обида.
Дикая ревность.
Сносит меня. Хочется рвать и метать.
И малолетнюю звезду эту отсюда за космы вытащить, и объяснить, что нехрен к старым генералам мотаться, вертеть перед ними хвостом.
