От сердца отлегло. Теперь надо думать, что дальше.
Сан Саныч с Мариной своей танцует. Подхожу к ним.
— Можно? Извините.
— Ольга? Ты…
— Почему ты мне не сказал?
Санин сразу всё понимает.
— Пойдем в кабинет, Оль… Разговор сложный.
— Почему мне никто ничего не сказал?
— Тихо, тихо, Оль… спокойно. Не надо. Тебе бы выпить, да ты кормящая у нас.
Пойдем…
Он подхватывает меня за талию, ноги не слушаются, слезы снова глаза застилают. До кабинета далеко, главный меня почти на себе тащит.
А я повторяю как пластинка заезженная, почему, почему, почему…
— Оль, это он так хотел. Он ведь даже не знает, что это наш санаторий, понимаешь? Ему не сказали. Его Зимин сюда определил, потому что тут лучшая реабилитация, и строго-настрого мне сказал не говорить место. Для твоего Матвея это ведомственный, военный санаторий “Дубрава”, который, чтоб ты понимала, километрах в пятистах от нас.
— Почему?
— Оль, вы разведены. У тебя ребенок. Он разведен, у него никого…
— У него двое старших, между прочим.
— Да, это я знаю, я о другом.
— Всё это не важно. Что с ним? Какие прогнозы?
— Его машину подорвали. В Подмосковье. Следствие идет. След ведет сама знаешь куда. Он там последние девять месяцев провел.
Всхлипываю, закрываю рот рукой.
Сан Саныч платок подает.
— Когда? — один вопрос задаю.
— Да вот… месяца три как.
— Три? — потрясенно смотрю на Сан Саныча. — Как три? Когда точно? Дату скажи?
Замираю, застываю в шоке, потому что Санин называет дату. Число.
День рождения моей дочери Надежды.
— Двадцать пятого апреля.
Глава 22
Глава 22
— Мама, мамочка… как же это…
Вика плачет.
Сын сидит с каменным лицом.
Дочь приехала, с сыном связались по видеозвонку — ему вырваться из столицы, где он учится и работает, гораздо сложнее и физически, и финансово.
— Мам, что делать?
Если бы я знала.
Если бы я только знала!
Нет, я знаю.
Буду помогать. Буду выхаживать. Поставлю на ноги.
Не потому, что я такая благородная, хорошая, честная.
Нет.
Потому что это отец моих детей.
Это близкий мне человек, несмотря на то, что он сотворил с нами.
Потому что…
Люблю потому что. Несмотря ни на что люблю.
Люблю его того, прежнего. Каким он был раньше.
Моего Матвея люблю.
Честного, прямого, настоящего.
Он ведь… он ведь и признался мне во всем, потому что честный слишком.
Другой бы… другой бы, может, и полюбился бы на стороне втихушку, попробовал своей малины сладкой, да и всё. Не уходил бы никуда. Просто жил бы на две стороны. Разве это лучше?
Разве лучше было бы, если бы Матвей трахал молодуху, а я бы не знала?
А ведь у него на самом деле ничего с ней не было.
Была та ночь.
Дикая, пьяная, о которой он рассказал.
И я знаю, что это правда. И в браке этом скоропалительном тоже ничего не было. И ребенка она ждала не от него.
Мать ее, дура, язык за зубами держать не умеет. А мне Нателла до сих пор звонит и всё рассказывает.
Ох, Матвей, дурак ты, дурак…
Да и я тоже… хороша.
Гордая.
Благородная.
Другая надавала бы по щам, и мужичку, который решил на свежее мясцо позариться, и шалаве этой малолетней, которая удумала чужого мужа уводить.
Устроила бы разбор полетов.
Кто бы меня осудил?
Да и не плевать ли? В каждой избушке свои погремушки.
Что, другим не изменяют? Еще как изменяют. И что?
И ничего. Все живут как-то. Справляются.
Разводятся, если совсем клин.
А у нас что?
Просто глупость.
Просто юная девочка грамотно сыграла на слабостях мужчины. Как по ноткам всё расписала. “Лыцарем” себя почувствовал. Защитником.
Цену ему подняла, его мужественности.
Да, да, всё это тот же пресловутый бес в ребро.
У всех он есть, девочки, увы, у всех.
Только у всех по-разному.
Кто-то просто “на посмотреть”. Кто-то с катушек срывается.
Мой сглупил.
И я…
Тоже сглупила.
Гордость, обида женская, непонимание — за что?
Да ни за что.
Просто обработали моего мужика грамотно. Я сама его в ее рученьки отпустила.
Только вот… Хорошими мужьями не разбрасываются. Могла бы хоть побороться.
Очень много я думала по этому поводу, уже потом.
Многое читала.
Да что там, с той же Нателлой обсуждала.
Да и с Лидушкой. Ее тоже жизнь ударила неслабо: когда она в горячей точке зарабатывала деньги сыну на операцию, ее благоверный в супружескую постель всяких “лядей” таскал. Потом еще деньги Лидой заработанные делил. А как инвалидом стал — приехал: “Прости, любимая”.
Ей повезло встретить настоящего мужчину. Халка. Миронова.*
Того, кому я массаж делала, просила у Матвея разрешения в СИЗО приходить, массировать спину пациенту.
Тогда я думала, может, и мне повезет? Найдется и мне настоящий?
Не сразу поняла. Не нужен мне настоящий. Мне нужен мой.
Мой!
Матвей нужен.
Чтобы пришел и сказал — любимая, не могу больше, прости меня, буду вымаливать всю жизнь прощение, только прими.
И я бы приняла.
А теперь…
Чтобы он пришел и сказал, мне надо его самой на ноги поставить. И зрение вернуть.
И я это сделаю.
Осуждайте меня. Клеймите. Позорьте.
Мне плевать.
Это моя жизнь.
Мои чувства.
Мой мужчина.
— Простишь его, мам? — сын задает самый главный вопрос.
— Лёш, ну что ты… — тихо пытается урезонить его дочь.
А я отвечаю спокойно.
— Я не знаю, что будет, сынок. Не знаю, как дальше. Но бросить его я не могу. И… уверена, он бы меня не бросил. И никого из вас бы не бросил.
Сын челюсти сжимает.
Брови хмурит.
Знаю, о чем думает.
О том, что ведь бросил же? Бросил всё-таки. Предал.
Да. Это так.
Но…
Я не хочу быть предателем. И мне плевать на мнение других.
Я хочу остаться собой.
Быть верной себе.
А я, та Лёля, которую любил генерал, никогда бы не бросила его в беде.
Что бы ни случилось.
Вот только…
Только помощь от меня он не примет.
И тут нужно что-то решить.
Вообще многое нужно решить.
Под каким предлогом я у него появлюсь?
С кем буду оставлять Надюшку?
Что я вообще буду делать? Массаж? Да, массаж важен, и ему должны были назначить.
Еще мне нужно собрать консилиум врачей.
— Мамуль, если помощь нужна, я могу пока к тебе переехать.
— Нет, Вик, тебе же учиться надо!
— Мам, ну у меня пока каникулы же.
— Ну, если можешь, пока оставайся. Будешь тут с Надей. Потом надо искать няню.
— Мам, деньги тебе нужны? — это сын спрашивает, меня слова трогают до слез. Ему непросто. Он категорически отказался жить в доме, который оставил отец, и в квартире тоже. Но квартиру мы решили сдать, оплату я делю поровну сыну и дочке. С домом сложнее, он стоит, но нужны деньги, чтобы за всем там ухаживать. Возможно, лучше будет его продать.
— Сынок, у меня пока есть, всё нормально.
— Ты говори. Я готов помогать.
— Хорошо.
В тот же день иду к Сан Санычу.
— Значит, по делу твоего супруга, Ольга.
— Он мне не супруг же.
— Да. И тут могут быть проблемы, но я их решу.
— Какие проблемы?
— Ну, ты же знаешь, родственники могут решать какие-то вопросы, касающиеся назначения лечения и прочего.
— Но Матвей сам в состоянии решать.
— И он решает. Ему ничего не надо. А ведь ему, по сути, даже из госпиталя выехать некуда.
— Как так?
— А вот так. Всю недвижимость он… Часть вам оставил. Этой своей тоже. Купил он что-то там вроде, или было какое-то фондовое жилье. Я не знаю. Но за ним сейчас даже служебной площади не числится.
— У него есть дом. Он нам его отдал, но…
— Ему уход нужен. Ну, в санатории мы его подержим, конечно. Никто в таком состоянии боевого генерала на улицу не выбросит.
