Заговоренный наш генерал!
Так про меня говорят.
Я и сам чувствую — заговоренный.
И совсем не думаю о том, что что-то может случиться в столице. В Москве.
Но и тут… заговор работает.
Взрывное устройство под днищем моего авто срабатывает на стоянке.
Это мне потом рассказывает Зимин.
Меня волной выбрасывает на парковку, и это мне жизнь спасает.
Только зачем мне такая жизнь?
Контузия. Компрессионный перелом позвоночника. Черепно-мозговая. Переломы рук, ног.
Я не овощ. Не труп.
Мне надо как-то с этим жить.
Никому я не нужен.
Детям просил не сообщать. Жене…
— Нет у меня жены, Зимин.
— А Лёля? Ольга?
— Нет. мы в разводе. У нее ребенок грудной. Зачем я ей?
— Матвей…
— Не смей, Зимин. Не смей ей сообщать. Ты же знаешь, что она примчится. Взвалит на себя этот груз. Будет ухаживать, пытаться меня поднять. Зачем? Пусть живет своей жизнью. Счастливо.
Я не хочу быть обузой ей.
Не имею права.
— И в санаторий к ней меня не отправляйте. Пожалуйста.
Меня везут в другое место.
Реабилитация, которая мне не нужна, но отказаться не могу.
Заставляют. Зимин, Зверев, Миронов.
Сговорились.
Врачи говорят, шансы есть, надо лечить, работать. Даже зрение можно вернуть.
Но я не хочу.
Я умереть хочу.
Только… только перед концом я хочу увидеть… нет, почувствовать ее.
Лёлю.
Услышать, что она меня простила…
— Лёля… Лёля…
Говорят, у слепых чуткий слух. Но это у тех, кто слеп от рождения. У меня пока еще не сильно лучше стал. И всё-таки я слышу, как открывается дверь.
— Кто здесь?
Глава 21
Глава 21
Я молчу. Просто смотрю. Стараясь не дышать даже.
Я не хочу, чтобы он узнал.
Почему-то я знаю, что будет, если он поймет.
Он…
Он прогонит меня. Делаю шаг, еще…
Застываю.
— Кто здесь?
За спиной шум, дверь я не закрыла, поворачиваюсь, вижу входящую медсестру с капельницей, она смотрит на меня удивленно, а я поднимаю руку к губам, смотрю, умоляя молчать.
Она кивает, понимающе…
— Я тут, товарищ генерал, я. Ваша медсестра. Капельницу будем ставить.
— Зачем?
— Витаминчики, вы же знаете? У нас только витаминчики. Реабилитация.
— Зачем мне она?
— А вот затем… Чтобы эта ваша Лёля, которую вы всё зовете, пришла, увидела, какой вы красавчик у нас, да?
Она поворачивается, смотрит на меня, мы узнаем друг друга. Всё-таки я проработала до декрета долго, почти со всем персоналом санатория успела познакомиться, пусть и шапочно. Ну, конечно, имя мое могли знать. А вот историю мою… Я не афишировала, да и Сан Саныч сплетни не приветствовал, так что… Но по глазам медицинской сестры я понимаю — она догадалась.
Может, соединила в голове имя Ольга и Лёля… Может, что-то другое.
Кивает мне еще раз, но продолжает работать.
— Давайте, товарищ генерал, руку вашу.
— Может, не надо?
— Опять капризничаете? Доктора позову.
— Доктор сегодня отмечает.
— Есть такое дело. Все отмечают.
— Совсем все?
— Ну, не совсем, я же с вами вот… И не выпить.
— Иди, сестра, выпей, что ты со мной возишься? Я… отработанный материал.
Слушаю его, а у самой сердце сжимается.
Что с ним произошло? Как? Когда?
Я же ничего не знаю!
Ничего!
Вспоминаю, как раньше сны свои вещие видела.
Роюсь в памяти…
Нет. Не было ничего.
Не было.
Словно отрезало.
Возможно, и так.
Отрезал меня Матвей от себя. А меня от него. И всё…
Заговоренный мой.
Как же это так с ним случилось? Почему?
Стою, пошатываюсь, с ноги на ногу переминаюсь, еле дышу.
— Сестра.
— Что?
— Ты тут одна?
— Одна, а что?
— Дверь открыта?
— Открыта. Сквозняк? Я закрою.
— Нет, мне показалось.
— Что показалось, Матвей Алексеевич?
— Кто-то есть тут.
— Нет никого.
— Если есть, скажи, чтобы ушла. Не надо ей тут.
— Да кому? Нет никого!
— Нет. Вот и ладно, если нет. Жалеть меня не стоит. Всё, что хотел — получил. Сам виноват.
— Не надо так говорить, милок, не надо. Жизнь — она такая… Сначала ударит, а потом по головке погладит.
— Она меня долго гладила. А я… не ценил ни хрена, поэтому… Всё заслуженно.
— Ну, а если заслуженно, значит, терпи, неси свой крест и веруй…
Матвей молчит.
А я чувствую, что щеки мокрые.
Заслуженно…
Нет, я не считаю, что это заслуженно.
Никто не заслуживает такой боли.
Вижу обожженные руки. Шрамы на лице. Глаза открыты, но он не видит.
И так у меня сжимается сердце, так мне больно, что не могу я это выдержать…
Выхожу из палаты тихо, стараясь не шуметь.
Рот кулаком закрываю.
Иду по коридору, сама не знаю куда, заворачиваю за угол в самом конце, там закуток небольшой, перед бельевой комнатой.
Прислоняюсь к стене и вою. Вою…
Слезы градом. Ноги не держат. По стене вниз падаю.
— Матвей… господи… Матвей! Что же это… Господи…
Руками лицо закрываю. Кулак закусываю, чтобы не громко. Чтобы, не дай бог, не услышал он. Не понял. Хоть я и далеко, но… слух у него сейчас обострен.
Господи, господи, господи…
Что же это?
Почему?
Почему я ничего не знаю?
Почему мне никто ничего не сказал?
Почему детям не сообщили? Как же так? Как же?
Не знаю, сколько я там сижу. Понимаю, что нужно выйти.
Мне надо найти Сан Саныча, надо всё узнать.
Но у него праздник…
Кто еще может помочь? Лида уже давно не работает. Альбина… Это не ее отделение, и вряд ли она в курсе.
Кто?
— Ольга… вы же Ольга? — слышу голос той самой сестры. — Давайте я вам помогу… А я всё гадала, что же за Лёля такая. Пойдем… Пойдем, накапаю тебе валерьяночки, пойдем… Ты что, не знала?
Этот вопрос она задает мне уже в сестринской.
В этом отделении реабилитации почти как в госпитале всё.
Сижу на диванчике, сжимаю в руке чашку.
— Выпей, выпей… это безобидное.
— Я… ребенка кормлю, грудью…
— Ох… его ребенок-то?
Киваю.
Почему-то так просто признаться.
А ведь я не особенно распространялась, кто отец.
— Ой, лышенько… Да как же… А почему он говорит, что нет жены? Я думала… Ох, да что и думать.
— Мы в разводе.
— Давно?
Плечами пожимаю. Есть уже год, наверное, даже больше.
Я уже и родила, и малышке моей уже три месяца.
Давно это или недавно?
Не настолько давно, чтобы всё забылось.
И так давно, чтобы бывшая уже не знала о том, что происходит в жизни когда-то так близкого мужчины.
Почему я не знаю?
Почему не знают дети?
Это он так хотел? Он?
— Расскажите о нем. Как это произошло? Там?
Сестра плечами пожимает.
— Я же точно не знаю. В карте не написано. Говорят, подорвался. Вам бы с доктором поговорить.
— Я… поговорю… конечно… да… Спасибо вам. И…
— Вы приходите, Лёля. Пожалуйста… Вы же сами медик, вы понимаете? Что там между вами, я не знаю, но… Мучается он так! Не от ран, понимаете. Не от ран. Хотя раны серьезные и не встает он. Но это не от ран…
Я знаю от чего.
Знаю.
Только вот… разве всё это сейчас имеет значение?
— У него… у него вторая жена… молодая, — шепчу, хотя знаю, давно у него нет никакой жены. Тогда по телефону сам сказал, да и дочь говорила.
Я просто не хотела слышать и слушать.
Я хотела жить дальше.
Не ворошить.
Чтобы не болело.
Но только… теперь как быть?
Как жить?
Встаю. Сестра мне салфетку дает, лицо протереть. В зеркало смотрюсь, на стене висящее — тушь поплыла. Надо себя в порядок привести. Где-то там в зале сумку я свою бросила. Там телефон. Тамара могла звонить, как там моя Надежда.
Надежда…
Прощаюсь с сестрой, быстро иду по коридору. Боюсь услышать снова его голос.
Иду в зал, где праздник, сумку хватаю, нет пропущенных. Тома пишет — всё хорошо, малышка поела и спит.
