Не хочу!
Продолжаем еще какое-то время общаться. Тем уйма. Не наговориться нам.
Потом я их оставляю, иду поболтать и с другими коллегами, по всем соскучилась, всем есть что сказать.
Да и они спрашивают про малышку, все за меня рады, поздравляют.
Тему отца ребенка игнорируют из вежливости, никто про него ничего не спрашивает. И хорошо.
Только всё равно упоминание о нем я слышу, такое, какого совсем не ожидала.
— Генерала к нам привезли. Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп. Всё зовет какую-то Лёлю…
Слышу, как обсуждают пациента, и меня обдает морозом.
Сердце сжимается в груди, будто в кулак его взяли, смяли, и разжимать не хотят. Больно: в груди, в сердце, в легких. Дышать я не могу, кислорода не хватает, и не знаю, как сделать новый вдох.
Только сиплю:
— Лёлю?
Выхожу из зала на ватных ногах. К стене прислоняюсь.
“Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп… Лёлю”...
Хватаюсь за сердце, меня немного отпускает, отмираю.
Это же про него? Про Матвея? Но как же…
Вспоминаю, что Сан Саныч хотел что-то сказать и не сказал.
Неужели?
Иду медленно, сначала сама не понимаю куда.
Прихожу в себя уже в отделении.
Реабилитация.
Есть у нас и такое.
Мы не госпиталь, конечно. К нам везут уже тех, кому в госпитале помогли чем смогли.
Получается… Матвей здесь?
Иду в ординаторскую, знаю, что кто-то должен дежурить.
Мне нужно узнать.
Но, проходя мимо одной из палат, слышу тихое, тяжелое…
— Лёля… Лёля… Прости меня, Лёля…
Глава 20
Глава 20
Сафонов
Лёля, Лёля, Лёля… Прости меня, Лёля… Повторяю как мантру, как молитву. Еще, еще, еще, каждый день, каждую минуту, секунду.
Мне кажется, это единственная ниточка, которая еще держит.
Лёля.
Лёля, которую я потерял.
Лёля, которую я убил.
Нет, она выжила.
Я не выжил.
Тот сильный генерал, который был с ней, тот Матвей Сафонов погиб. Не смертью храбрых, увы.
Превратился в труса.
Был уничтожен.
Убит наповал сам собой.
Всё это лирика.
А если серьезно, просрал я свою жизнь. Ни за что просрал.
Была бы хоть любовь, еще можно было бы понять.
Но у кого она есть, любовь та?
Какая нормальная молодая девка будет старика любить?
Именно его, а не бабло и статус?
Не погоны генеральские?
Да, да, встречал я мужиков с такой же историей. Когда старую жену в утиль, а себе молодуху сочную. И что?
У всех одно.
Он ее трахает, а она думает о том, как успеть с него стрясти побольше, а потом его самого за женой в утиль.
Нет там любви.
Похоть с одной стороны, расчет с другой.
Сколько бы меня кто ни убеждал.
Нет.
— Ты не понимаешь, Сафонов, моя Ритуля меня любит.
— Не понимаю, да, зачем тогда твоя Ритуля передо мной жопой крутит, может, ты скажешь?
— Что? Да ты…
Да я! Вот так. Честный. Тебя бы, дурака, проучить, взять твою молодую красавицу, да наставить тебе рога выше крыши, чтобы понимал! Чтобы испытал хоть часть боли, которую жене своей принес. Да только не стоит у меня на этих молодух. Никак. Никакого желания. Да и кто я такой, чтобы других учить, когда сам так же продолбался? Санитар леса, хренов. Одинокий волк.
Да, одинокий.
Не задалась жизнь семейная.
Да и не стоило.
Женился только из-за ребенка.
Не потому, что меня теща на слабо взяла, припугнув, что заявление состряпает. Она орала, возмущалась, грозила.
Грозила, мразота, жизнь испортить сыну и дочери.
Но тут я взял ее за горло, сказав, пусть только попробует рот свой поганый раскрыть.
Вопила, что от меня никакой помощи, поддержки.
Она всё выплаты ждала на мужа погибшего, да только выяснилось, что погиб он совсем не геройски, и история была весьма грязная. Нажрался он и чуть своих товарищей под смерть не подвел. Так что жаль его не было. Что-то она получила, конечно, но минимум. Тут еще Нателла постаралась, соседка наша бывшая.
Сказала мне:
— Ты не обессудь, Матвей, но твою тещу я закопаю, и не пытайся ей помочь.
А я и не пытался.
А когда выяснилось про ребенка…
Поехал я в родной свой город. Пришел на могилу отца. Просто сидел. Прощения у него просил. Что стал не таким, каким он мечтал меня видеть.
А потом поехал в столицу.
— Я хочу служить.
— Так ты и служишь, Матвей, ты чего?
Зимин меня не понял.
— Отправляй меня куда-нибудь, туда, где погорячее.
— Хорошо подумал?
— Хорошо.
— У тебя двое детей, жена…
— Дети выросли, всё, что было, я им оставил. Жена… той, которая нужна, уже нет и не будет, а та, которая… с той развожусь.
— Матвей, подумай.
— Я думал, Олег, думал. Много…
— Не могу я тебя отправить, понимаешь? Ты же смерти ищешь! Себя подведешь под удар — ладно. А других? Ты генерал, ты сам в атаку не пойдешь…
— Что мне, погоны снять?
— Не ты их себе надевал, не тебе и снимать.
— Зимин, дай мне дело. Нет сил. Не могу я тут.
— У тебя есть дело. И ты его делаешь. Сколько посадил мразей, которые воруют? И скольких спас? Один Халк чего стоит!
— Это не мое. Я не следак, не ищейка, не адвокат.
Зимин вздохнул тяжело.
— Езжай пока, я что-нибудь придумаю.
Вызов приходит далеко не сразу.
И я помню последние слова Зимина:
— Думай о мальчишках, за чьими спинами ты стоишь.
И я думаю. Каждый, мать его, раз думаю.
О парнях, которым надо жить, которых ждут.
О Ванечке, нашем самом маленьком, хотя по размеру он тот еще детина, но признается в том, что дома девчонка любимая, а он ей еще не сказал, и вообще… Про “вообще” все всё понимают. Не было еще у Ванечки. Ни разу! Ему уже двадцать два, а он… Ничего, поедет Ванечка в отпуск, и всё будет. Только Ванечке до отпуска дожить надо, а я должен сделать всё, чтобы он дожил.
И чтобы суровый Пименов дожил, у которого жена и две дочери, а ему нужен сын.
— Дурак ты, Пименов, девки круче. Девкам воевать не надо.
— Угу, как же, — это наши “глаза”, Маруся, оператор БПЛА, любимица. Все ее охраняют. И только посмел бы кто тронуть.
— Девки у меня уже есть, Евсеев, мне бы парня.
— А у меня вот два пацана, и я так девочку хочу.
Усмехаюсь. Девочку… Девочку — это хорошо.
— А у вас, товарищ генерал, кто?
Я тут свой, не штабная крыса. Да, командую, но команда у меня есть своя, близкая. Вот эти вот пацаны и девочка. И я за них отвечаю головой и всеми остальными частями тела.
— Сын и дочь.
Кого родила моя Лёля, я не знаю.
Ничего о ней не знаю. Долго никаких вестей не получал. Одичал совсем.
— Хорошо вам. Полный комплект.
— Это точно.
— А жена? — это Маруся спрашивает. Осторожно. — Вы никому не пишете, не звоните…
— А жена у меня самая лучшая, Лёля…
Маруся передает ароматный чай. Обжигаю губы. И меня прорывает. Говорю, говорю, говорю… всё вспоминаю, с того самого первого раза в парке, когда я ее от идиотов спасал.
Все слушают замерев откровения генерала Сафонова.
Я свой. Я за званием и погонами не прячусь.
У меня тут свои задачи, и я их выполняю.
Да, я не бегаю с автоматом наперевес, хотя если надо — побегу и так.
Но я должен быть с ними. Должен пройти вот это всё сам.
После второй кружки чаю выхожу.
Небо вызвездило. Красиво.
— Товарищ генерал, а ваша Лёля, она… жива?
— Она жива. Я умер…
Это правда.
Для нее — да.
Это я тогда еще на свадьбе у генерала Миронова увидел.
Всё у нее хорошо.
Только меня нет.
И не будет уже.
Не примет.
Да и я не приду, наверное.
Зачем бередить?
Лучше…
Лучше как-нибудь так. Смертью храбрых.
Но так не получается.
Всё равно в голове строчки Симоновские.
“Жди меня, и я вернусь, не желай добра, всем, кто знает наизусть, что забыть пора… пусть поверят сын и мать в то, что нет меня, пусть друзья устанут ждать, сядут у огня…”
