Девочка хотела красивой жизни.
А чего хотел я?
Неужели не думал о том, что теряю?
Думал. Но страсть оказалась сильнее. Или глупость?
Помню же, как меня распирало от гордости, что я помог такой красивой девочке, спас ее, что смотрит она на меня как на царя и на бога.
И на мужчину.
Я же таких взглядов давно не ловил. Или не так. Не замечал.
Просто не замечал.
Сколько в командировках было с нами всегда девиц? Были, были. И на передовой, в горячих точках тоже. И медички, и связисточки, и бойцы — снайперы. Были женщины рядом всегда. Только для меня они всегда же были боевыми товарищами, не больше. Даже если они пытались обратить на себя мое внимание.
У меня была Лёля.
Только ее одну видел.
Только о ней думал.
Как у нас было, когда я возвращался! Черт… Всё как в первый раз!
Помню, как-то даже вызвал ее в город, снял номер на три дня. Детей она на подругу оставила, попросила присмотреть.
Три дня из постели не вылезали. До мозолей всё ей там стер, реально. Остановиться не мог.
Смотрел и спрашивал — чем меня заколдовала? Чем? Что только на нее могу смотреть. Только ее хочу. Как одержимый!
Каждый стон ее помню, каждый хрип, каждое признание в любви, каждую просьбу продолжать, еще, еще, еще…
— Матвей… как же я тебя люблю… Господи, как же…
Любила.
Всю жизнь свою под меня перекроила.
Все мечты похоронила.
Медицина? Ничего, можно и без “вышки”, окончила училище, потом на массаж отучилась. Пошла работать.
Могла ведь дома сидеть, детьми заниматься, я достаточно денег приносил.
— Нет, Матвей, мне нужно в коллективе, дома я совсем зачахну.
— Мужиков будешь лапать?
— Моть, не лапать, а массировать. И не мужиков, а пациентов.
— А можно это будут пациенты женского пола?
— А ты в свои командировки ездишь только с бойцами мужского пола?
— Лёль, не сравнивай, это служба.
— У меня тоже служба! И когда твоему бойцу спину защемит и он ко мне придет, что я должна сказать? Товарищ командир мне не разрешает мужчин трогать?
Это потом она с детками стала заниматься. Но и взрослым помогала.
Все знали, у нашей командирши руки золотые.
Золотые руки.
Руки, которые я, Лариса Михайловна, из тысячи узнаю.
И руки.
И аромат.
И тепло.
И даже голос.
Но я принимаю правила твоей игры.
Потому что ты даешь мне надежду.
Надежду!
Которую я так хочу увидеть.
Глава 28
— Такая кроха, такая хорошенькая! Ой, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!
Взгляд у Маруси восторженный, ласковый, как у любой нормальной девушки или женщины, которая видит малыша.
Малыши, наверное, единственное в мире, на что почти никто не может смотреть равнодушно.
Маленькие дети всегда вызывают умиление, бурю эмоций.
Нужно быть нереально черствым, сухим, бесчувственным, чтобы относиться к деткам бесстрастно.
Помню, когда мои старшие были малышами, мы поехали на море, я тогда была выездной, а вот Матвей — нет. Но он решил отправить нас за границу, на теплое Средиземное море. Мы полетели на Кипр.
Боже, мои дети там везде производили такой фурор! Светленькие, голубоглазые, белокожие. Им столько внимания все оказывали. Потом я увидела, что киприоты в принципе любят детей. Вообще, мне кажется, все южные народы такие. Мы, северяне, что ли, более суровые?
Лёшка с Викой так привыкли к вниманию и обожанию, что дома долго не могли привыкнуть к тому, что на них не обращают внимания.
Улыбаюсь, сама глядя, как моя принцесса с усердием дует молоко.
Серьезная такая, сосредоточенная.
— На папку похожа. Ой… простите, Лёля…
— Чего прощать? Если на самом деле похожа. Копия папочка.
— Вы же ему скажете?
Молчу.
— Скажете, правда?
— Конечно, скажу. Только… нужно еще немного времени.
Теперь уже Маруся молчит, насупилась, только крылья носа слегка раздуваются. Вижу, что она сдерживается, но страсть как хочет что-то сказать, но, видимо, всё-таки чувствует, что есть рамки приличия. Всё же вмешиваться в чужие дела воспитанный человек не будет.
— Ты скажи, что думаешь, — побуждаю с мягкой улыбкой, — я не обижусь.
— Я просто… просто вспомнила кое-что… Знаете, Лёля, Матвей Алексеевич же ни с детьми не виделся, ни с матерью. Не хотел. Думаю, он себя так наказывал.
— И мать тоже? — Удивленно смотрю на Марусю.
Эта информация для меня новая. Что с детьми не виделся, я знаю. Они бы не стали от меня встречи с отцом скрывать. Но мать… родная мать…
— Как же так?
— Вот так, она даже не знает, что с ним случилось, — Маруся вздыхает, я вместе с ней, и об ее посыле думаю.
Значит, Матвей вот так решил себя наказать?
Пойти на передовую один, без поддержки, и чтобы никого за спиной.
Это всё заставляет задуматься, но слов я больше на нахожу. К счастью, и Маруся этой темы больше не касается.
Через пару дней решаю зайти к Сан Санычу. Измучилась вся, хочу с ним посоветоваться, как дальше быть, как поступить с Матвеем. Ответ на самом деле очевиден — ну невозможно уже больше прятаться.
Вся эта игра в прятки… не по-взрослому это, пора это всё заканчивать.
А я не могу. Не могу, и всё тут. Не представляю, как мне признаться.
Сказать прямо, мол, это я, Матвей, твоя Лёля…
И тут же о мысль спотыкаюсь — твоя? Да какая твоя?
“Я выдавала себя за Ларису, чтобы…”
Чтобы что? Рядом быть? Помочь ему восстановиться?
Если всё так очевидно, почему сразу не призналась?
Не сказала как есть, что просто не могу оставаться в стороне.
Решила время потянуть, поиграть, притвориться другим человеком.
Всё запутала… Накрутила!
— Оль, ну ты сама всё знаешь, — тяжело вздыхает Сан Саныч, пальцы переплетает, смотрит с пониманием в серьезном взгляде, — люди все взрослые, пора правде в глаза посмотреть. Обсудить вам всё надо, так что не тяни. Откройся ему. Чего еще ждать? Иди прямо сейчас.
Легко сказать.
Но встаю. Собираюсь с духом и иду в палату Матвея.
Сердце мое не на месте. Глаза закрываю, руки сжимаю, но не могу успокоиться. Ничего не помогает. Кажется, никогда я так в жизни не волновалась.
Господи, ну и встряска.
Сердце-то — оно живое. Больно даже, как сильно колотится.
Но вместе с тем проходит прежнее онемение, которое сковало тело на долгие месяцы.
Что-то новое внутри появляется. Что-то робкое. Но сильное.
Может, это возрожденная, не погибшая любовь?
Может быть…
Ведь я никогда не переставала любить Матвея.
И да, я скажу ему. Признаюсь. Как-нибудь.
Говорят, надо всё упрощать. Выбор — ускорять.
Пока ты выбираешь, мечешься, жизнь мимо проходит.
А надо просто взять и сделать. Позволить себе выбор.
И не усложнять.
Вот так просто и скажу:
— Здравствуй, Матвей, это я, Лёля…
Только вот, когда захожу в палату, там никого.
Столбенею. Размечталась, что с порога признание свое выпалю, даже рот открыла. Теперь закрываю его и палату оглядываю, будто Матвей мог спрятаться за тумбочкой или под кроватью. Очевидно же, что нет его.
И где же он? Волнение охватывает, поджилки трясутся.
В последнее время я жутко не люблю сюрпризы, а в предсказуемости нахожу уверенность. Мне важно сейчас быть уверенной во всем, а тут такое.
И где же он?
Вдруг что-то случилось?
Надо пойти, спросить, узнать.
Обернуться не успеваю…
Меня ловят чьи-то руки. Обнимают. Притягивают к горячему телу.
Руки знакомые. Слишком знакомые.
Не может быть.
— Матвей?
Глава 29
Сафонов
— Ну, здравствуйте, Лариса Михайловна… — не могу сдержаться, не могу не сказать вот так.
Моя обманщица, моя хитрая лиса. Думала, что сможет провести своего генерала!
Что ж… Почти провела.
Почти…
Нет, я сразу почувствовал. От первого прикосновения ток был по всему телу. Мурашки. И боль…
