Подарок на свадьбу бывшего (СИ) - Рымарь Диана

— Открытие полное, но продвижения нет…

Слова страшные, мне непонятные и ничего хорошего не предвещающие.

Изабелла хмурится, ее обычно спокойное лицо напряжено. Она что-то быстро записывает в карту, и я слышу, как скрипит шариковая ручка по бумаге — этот звук почему-то пугает меня больше всего остального.

— А-а-а-х! — не выдерживаю разрывающей меня боли, кричу так, что в горле першит.

Мой крик заставляет их на секунду замолчать и обернуться ко мне. Я вижу в их глазах что-то похожее на жалость, и это окончательно меня добивает.

— Cariño, ¿el padre del bebé está aquí? — спрашивает Изабелла, переходя на более простой испанский. — ¡Puede ser muy necesario!

Но потом, видя мое растерянное лицо, повторяет на ломаном русском с сильным акцентом:

— Милая, отец ребенка здесь? Он может очень понадобиться!

Думает, что я в разгар родов забыла испанский? Что ж, почти не ошибается — в голове каша, и родной язык кажется более понятным.

— У моего ребенка нет отца, — качаю головой и чувствую, как глаза щиплет от слез.

Я ведь ему ничего не сказала тогда, в тот проклятый день.

Сбежала из его квартиры, увидев Егине в его постели, собрала чемодан и укатила в Испанию к маме, увозя свою тайну в животе.

Мама встретила меня в аэропорту Эль-Прат с заплаканными глазами и крепкими объятиями. Она не задавала лишних вопросов, просто привезла меня в дом Гильермо, налила горячего шоколада с корицей — как в детстве — и сказала: «Рита, твой дом здесь».

Восемь месяцев я жила у мамы и Гильермо в маленьком городке неподалеку от Барселоны. Изучала испанский, помогала в ресторане отчима, гладила растущий живот и старалась забыть об Арнаке.

Мама водила меня к Изабелле, покупала крошечные распашонки на блошином рынке, учила готовить настоящую паэлью и рассказывала сказки на испанском моему животу.

«Para que la niña aprenda el idioma», — смеялась она. Чтобы девочка выучила язык.

Но в этот самый кошмарный момент жизни, когда боль выворачивает меня наизнанку, вдруг приходит мысль — может, это наказание? За то, что фактически сбежала. Увезла в своем чреве ребенка, которого он так хотел? За то, что лишила его выбора, права знать о своей дочери?

Эта мысль такая тяжелая, что я не выдерживаю. Голова кружится, перед глазами мелькают черные точки, и я…

Не знаю, сколько была в отключке, но, когда прихожу в себя, в родовой палате царит управляемый хаос. Медсестры мечутся туда-сюда, кто-то катит каталку, слышен звон медицинских инструментов. Воздух наполнен запахом спирта и адреналина — у страха тоже есть запах, оказывается.

Изабелла Гарсия сдергивает хирургическую маску с лица, кричит в коридор громким, властным голосом:

— ¡Cesárea de emergencia! ¡Primer quirófano!

Мозг переводит мне на автомате: «Экстренное кесарево! Первая операционная!»

До меня доходит весь ужас ситуации. Моя девочка в опасности. Я в опасности.

Каталка едет по коридору с грохотом, потолочные лампы мелькают над головой. Я слышу учащенное пыхтение аппарата ИВЛ где-то рядом, чей-то быстрый испанский — наверное, объясняют анестезиологу мою ситуацию.

И вот я уже распластана на операционном столе под ярчайшими лампами. Холодный металл обжигает спину через тонкую простыню. В вену втыкают иглу — больно, как укус осы — и вводят какой-то препарат. Жидкость ледяная, и я чувствую, как холод растекается по руке.

Страшно до ужаса, до потери рассудка.

Больно адски — внизу живота будто режет ножом.

Мне в глаза заглядывает анестезиолог, молодой парень с добрым лицом. Он говорит с мягким барселонским акцентом, ведет обратный отсчет:

— Diez, nueve, ocho, siete…

Десять, девять, восемь, семь…

Сознание плывет, но я успеваю прошептать — сначала про себя, потом вслух:

— Боже, спаси мою дочку!

Боже, спаси меня…

Боже, если ты дашь Милене родиться и выжить, я все скажу Арнаку…

Слова вылетают из меня — как молитва, как клятва, как последняя надежда.

И мир погружается в теплую, обволакивающую темноту.

Маргарита

— Милена, Миленка, доченька…

Я замираю над прозрачной пластиковой кроваткой на колесиках, где сладко спит моя новорожденная дочка.

Я ее так люблю, что сложно дышать.

Сердце сжимается от острого приступа нежности.

Красненькая девчонка со слегка опухшим личиком, завернутая в белую больничную пеленку с голубыми полосками по краям. Она такая… Родная.

Боже, какая она мне родная!

Бесподобная девочка.

Щечки пухленькие, розовые губки чуть приоткрыты. Милена дышит так тихо, что я наклоняюсь ближе, чтобы услышать этот едва уловимый свист носиком.

На голове у дочки тонкие черные волосики, цвет совсем как у Арнака. Даже спящая, она хмурит бровки точно так же, как он, когда сосредоточен.

Прошли сутки с моей операции кесарева. Признаться, чувствую себя отвратительно. Живот стянуло швами — аккуратные скобки, которые медсестра Кармен показывала мне утром, приговаривая: «Muy bien, muy bien».

У меня болит все, несмотря на лошадиную дозу обезболивающего, которое вкололи в ягодицу. Каждое движение — пытка, каждый поворот отдается ноющей болью в животе.

Но все горести отходят на второй план, стоит мне бросить взгляд на Милену.

Не верится, что ее достали из меня всего сутки назад. Не верится, что весь этот кошмар с экстренной операцией остался позади. Что все наконец закончилось. Что все успешно закончилось!

Пятьдесят один сантиметр, три килограмма тридцать пять граммов.

Эти цифры я выучила наизусть, повторяю их, как мантру.

Здоровенькая, несмотря на весь тот ужас, что нам обеим пришлось пережить в день родов. Все анализы хорошие, все рефлексы в норме — доктор Гарсия проверяла лично, улыбалась и хвалила девочку.

Красивая до невозможности…

Я осторожно протягиваю руку и касаюсь ее щечки кончиком пальца. Кожа такая нежная, теплая, с едва заметным пушком. Милена вздрагивает во сне, морщит носик, и мое сердце делает кульбит.

— Малышка моя, — шепчу я, стараясь не разрыдаться. — Как же я тебя люблю…

В палате пахнет детской присыпкой, антисептиком и чем-то еще — тем особенным запахом новорожденного, сладковатым и теплым.

Моя малышка, мой мир.

Достаю телефон дрожащими пальцами, открываю на нем фото Арнака — то самое, где он смеется, запрокинув голову. Я сделала его тайком, за обедом в кафе рядом с его офисом, больше года назад. Лицо крупным планом, темные глаза сияют, белые зубы, родинка над левой бровью. Кладу телефон рядом с Миленкой и сравниваю.

— Копия папочки, — говорю вслух, и голос дрожит.

Та же форма носа, густые ресницы, упрямый подбородок. Даже спит она, склонив головку набок, точь-в-точь как он.

Думала ли я о бывшем муже последние восемь месяцев?

Пф-ф-ф, каждый день!

Хотела ли я ему сказать про беременность?

Каждый день колебалась. Даже за телефон хваталась. Вот только когда просматривала его контакт, чтобы снять с блока, в голове тут же всплывала та картина…

Не Егине в его постели — хотя и это тоже.

А записка. Тот самый клочок бумаги, что разделил мою жизнь на до и после.

«Прости, малыш, но нам лучше развестись».

До я доверяла всем и вся. После — только маме.

Но сейчас, глядя на спящую Миленку, я понимаю: это, наверное, жуткий эгоизм с моей стороны — лишать ее отца. Она ведь спросит, кто ее папа, когда подрастет. И когда-то мне придется рассказать. Придется объяснить, почему его нет рядом, почему мы живем в Испании, а он в России.

Лучше раньше, чем позже. Лучше честно, чем через много лет, со слезами и упреками.

В коридоре слышны шаги медсестры — наверное, Марта идет делать обход. Она каждые три часа заглядывает, проверяет мою температуру, учит прикладывать малышку к груди. Добрая женщина лет пятидесяти, она всегда улыбается и с мягким каталанским акцентом называет Милену princesita — принцесска.

Беру телефон, осторожно поднимаю его над кроваткой. Милена спит так мирно, длинные ресницы отбрасывают тени на щечки. Делаю несколько снимков — крупный план личика, общий план в кроватке.