Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ) - Риви Ольга

Я вернулась к столу. Мой взгляд упал на полку со специями. Там, в самом углу, стояла маленькая баночка, которую я привезла из Москвы. «Каролина Рипер сушёная. Не открывать без особой надобности», — гласила корявая надпись маркером.

Дрогнула ли моя рука? Ни на секунду. Я щедро, от души, сыпанула адского порошка в соус из лесных ягод, который должен был оттенять нежность фуа-гра и перемешала. Текстура не изменилась, цвет остался прежним. Идеальное преступление.

— Прошу, — я вынесла тарелку в зал, где Клюев уже развалился за столом, положив ногу на ногу. Люся жалась у стены, готовая в любой момент бежать за огнетушителем или полицией.

Клюев отрезал большой кусок, густо обмакнул его в «заряженный» соус и отправил в рот.

Я замерла. Время растянулось, как карамель. Сейчас он покраснеет, захрипит, потребует воды…

Клюев жевал. Его лицо начало медленно наливаться свекольным цветом. На лбу выступили крупные капли пота. Глаза заслезились, чиновник шумно втянул воздух носом.

— Ух… — выдохнул он, вытирая губы салфеткой. — Вот это я понимаю! Вот это характер!

Он посмотрел на меня, и в его взгляде вместо ожидаемой злости я увидела масленый блеск.

— Горячая штучка, а, Мариночка? — он подмигнул, и от этого зрелища меня чуть не стошнило прямо на паркет. — Люблю, когда с перчинкой. Когда сопротивляется, а потом жжёт. Мы с тобой, чувствую, сработаемся.

Он наколол ещё кусок и отправил его в рот, страдая, но не подавая виду. Мужик же.

Я развернулась на каблуках и, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, влетела обратно на кухню.

Там, в «тёплой зоне», у своих огромных плит, стоял Михаил. В своём неизменном вязаном свитере, который, казалось, пах костром даже после стирки, он выглядел как скала посреди шторма. Спокойный, и раздражающе невозмутимый.

Миша нарезал морковь. Нет, он не нарезал её, а превращал в произведения искусства с помощью огромного тесака.

— Не сработало? — спросил он, не поднимая головы. Я швырнула пинцет на стол. Звон металла о нержавейку прозвучал как выстрел.

— Он непробиваемый! — выдохнула я, опираясь руками о столешницу. — Я ему туда насыпала столько, что слон бы упал с изжогой. А этот… этот… он флиртует! Миша, он считает, что это я так заигрываю!

Михаил хмыкнул. Он отложил нож, вытер руки вафельным полотенцем и посмотрел на меня. В его тёмных глазах плясали смешинки, которые бесили меня не меньше, чем хамство Клюева.

— Марина Владимировна, нервные клетки, в отличие от вашего суфле, не восстанавливаются, — его голос был низким. — А Клюев… ну, что Клюев? Он привык жрать всё, что дают, и просить добавки. У таких лужёные желудки.

— И что мне делать? — я чувствовала, как к горлу подступает ком отчаяния. — Он же не уедет. Он сказал, что останется на несколько дней. Он терроризирует Люсю и доведёт Пал Палыча до инфаркта, а меня… меня он просто…

Я замолчала, не в силах произнести то, как именно он на меня смотрел. Как на кусок мяса на витрине.

— Не доведёт, — сказал он просто. — Успокойся, Марин. Выпей чаю с чабрецом. Я заварил.

Он бережно протянул мне кружку, я вцепилась в неё обеими руками.

— Ты не понимаешь, Лебедев! — я сделала глоток. Чай был божественным, и это злило ещё больше. Почему он всё делает так… интуитивно правильно? — Это замминистра! Если мы его не ублажим, он закроет санаторий. А если ублажим, то он всё равно тут всё разнесёт, потому что не так ублажили. Это тупик!

Михаил вернулся к своей моркови, ритмично стуча нож.

— Старые здания, Марина Владимировна, — вдруг сказал он задумчиво, словно говорил о погоде. — Они ведь такие непредсказуемые. Коммуникации изношены. Трубы ржавые. Никогда не знаешь, где рванёт.

Я нахмурилась, глядя на его широкую спину.

— При чём тут трубы, Миша? Я тебе о высоком, о чести, о выживании, а ты мне про сантехнику! Ты бы лучше бойлер починил в люксе, Пал Палыч жаловался, что там напор скачет.

Михаил обернулся. На долю секунды его лицо стало абсолютно серьёзным, даже жёстким. Но потом он снова улыбнулся своей обычной, слегка ленивой улыбкой «таёжного медведя».

— А я починил, — сказал он. — Как умею. Ударом кулака. Русская механика, Марина Владимировна, самая надёжная в мире. Иногда, чтобы система заработала нормально, нужно просто… перераспределить давление.

— Ты говоришь загадками, — фыркнула я, допивая чай, вспомнив, что он что-то подобное затевал. — Ладно. Я спать. Если этот… гурман ещё что-то захочет, скажи, что шеф-повар умерла от стыда за его манеры.

— Спокойной ночи, Снежная Королева, — тихо сказал Михаил мне вслед.

Я лежала в своей комнате. За окном шумели мрачные карельские сосны. Сон не шёл. Перед глазами стояло красное, потное лицо Клюева и его сальная ухмылка. «Горячая штучка». Меня передёрнуло. Я превратилась в «обслуживающий персонал» для хама, который не отличает тар-тар от котлеты.

И Михаил. Этот его спокойный взгляд. Почему он меня так бесит? Почему, когда он рядом, я чувствую себя не железной леди с планом на пятилетку, а маленькой девочкой, которая потерялась в лесу? И почему этот его чай с чабрецом вкуснее моего идеально выверенного эрл-грея?

Часы показывали 04:15.

Вдруг тишину санатория разорвал дикий, нечеловеческий вопль.

Это кричал не лесной зверь, а человека, который столкнулся с чем-то ужасным.

Я подскочила на кровати, накидывая халат. Сердце выпрыгивало из груди. Что случилось? Пожар? Медведь?

Я выскочила в коридор. Там уже бегали перепуганные горничные, а Пал Палыч, путаясь в штанинах пижамы, нёсся в сторону VIP-крыла.

— Что⁈ Что такое⁈ — кричал директор.

Мы подбежали к номеру люкс. Дверь была распахнута настежь.

На пороге, в чём мать родила, прикрываясь мокрым полотенцем, стоял Эдуард Вениаминович. Но «стоял» — это громко сказано. Он трясся. С него текла тёмная, ржавая, дурно пахнущая вода.

— Вы! — взревел он, брызгая слюной. — Вы что мне устроили⁈ Я в душ пошёл! А там… А оттуда… Оно как даст! Кипятком! С ржавчиной! Прямо в…

Из глубины номера доносился шум мощного потока воды, бьющего в кафель с энтузиазмом Ниагарского водопада.

— Авария! —взвизгнул Пал Палыч. — Прорыв! Лебедева! Зовите Лебедева!

Я обернулась. Михаил стоял в конце коридора, прислонившись плечом к косяку. Он был полностью одет, словно и не ложился, в руках вертел большой разводной ключ.

Наши взгляды встретились. Он слегка прищурился и едва заметно кивнул мне. «Старые коммуникации», — прозвучал у меня в голове его голос. «Перераспределить давление».

Клюев продолжал орать, требуя вертолёт, прокуратуру и расстрельную команду, но я вдруг почувствовала, как уголки моих губ ползут вверх. Впервые за неделю мне стало легко.

Кажется, счёт в матче «Высокая кухня против Грубой силы» только что сравнялся. И, судя по запаху, победил не су-вид.

«Ну держись, Таёжный медведь, — подумала я, глядя на спокойного Михаила. — Придётся думать, как тебя благодарить».

В холле санатория воняло, как в трюме затонувшего пиратского корабля. Клюев, замотанный в махровый халат на три размера меньше положенного, напоминал разъяренного римского сенатора после неудачного посещения терм. Его лицо пылало таким оттенком багрового, которого я не могла добиться ни от одного свекольного мусса.

— Павел Павлович! — ревел он, тыча толстым пальцем в грудь нашему директору. — Это диверсия и покушение на государственного служащего! Я этого так не оставлю! Я вас всех… я вас в порошок сотру! Финансирование? Забудьте! Я лично прослежу, чтобы здесь устроили полигон для отходов!

Пал Палыч трясся мелкой дрожью, напоминая желе, которое забыли поставить в холодильник. Он то бледнел, то краснел, пытаясь одновременно поклониться и спрятаться за кадку с фикусом.

— Эдуард Вениаминович, помилуйте! Трубы… старый фонд… мы всё исправим! Сейчас же сантехника вызовем из района! — лепетал директор.